Верой и Правдой - Александр Ольшанский Страница 163

— Нелепость! – воскликнул Голицын, но в его голосе впервые прозвучала тончайшая, как волосок, трещина. – Это оскорбление не только мне, но и мастеру, создавшему сие произведение искусства! Кто осмелится повредить такую вещь на основе бреда?

— Я осмелюсь, – раздался новый голос. Из-за спин гостей вышел пожилой, сухопарый человек в скромном камзоле, с сумкой в руках. – Аптекарь Адмиралтейского госпиталя, Иоганн Фридрих Губер, ваше величество. По приказу господина капитана Артамонова. Имею при себе необходимые реактивы.

Пётр кивнул. Аптекарь подошёл к Голицыну. Тот, побледнев, но, всё ещё сохраняя осанку, медленно протянул ему кубок.

— Будьте осторожны, – сквозь зубы произнёс он. – Малейшая царапина…

Аптекарь не ответил. Он поставил кубок на поднесённый слугой столик, вынул из сумки маленький стальной скальпель, лупу и несколько склянок. Под пристальными взорами всего зала он начал внимательно, с хирургической точностью, исследовать внутреннюю поверхность чаши, особенно тщательно – вокруг эмалевых вставок. Время тянулось невыносимо. Наконец он нанёс крошечную царапину на золото внутри кубка. Что-то блеснуло тускло, не так, как золото. Аптекарь с помощью тончайшей кисточки собрал соскоб в фарфоровую чашечку, капнул туда несколько капель жидкости из одной из склянок. Смесь зашипела, помутнела, а затем дала густой осадок цвета запёкшейся крови. В зале раздались подавленные возгласы. Губер поднял голову.

— Ваше величество. Под эмалью находится полость, заполненная субстанцией. Моя проба показала наличие растительных алкалоидов крайней степени ядовитости, вероятно, производных аконита или цикуты. Того количества, что находится в этом углублении, достаточно, чтобы умертвить несколько человек. При контакте с вином или иной жидкостью яд бы непременно выделился в напиток.

Гробовое молчание, повисшее после этих слов, было красноречивее любых криков. Все взгляды были прикованы к Голицыну. Он стоял, выпрямившись во весь рост, лицо его было белым, как мрамор стенных плит, но глаза горели холодным, почти безумным огнём.

— Подлог! – выкрикнул он, но голос его сорвался. – Это они… они подменили кубок! Он настоящий был безвреден и в целости! Я не знал…

— Не знали, ваше сиятельство? – перебил его Денис. – А кому тогда платили деньги? Разве не английскому алхимику Роберту Фламанду за его изготовление? Кто давал указания своему агенту Александру Вешнякову в Архангельске принять и переправить груз с клеймом птицы? Кто получал шифрованные донесения через того же Фламанда о готовности «Дара»?

— Ложь! Клевета! У вас нет свидетелей!

— Свидетели есть, – твёрдо сказал Денис и обернулся к тому месту у буфета, где стояла Дуняша. Она едва заметно кивнула и скрылась в служебной двери.

Минуту, которая показалась вечностью, в зале царило напряжённое ожидание. Потом дверь снова открылась, и в зал, ведомый двумя преображенцами, вошёл приказчик Степан. Он был смертельно бледен, его простой, поношенный кафтан резко контрастировал с шелками и бархатом придворных, и он пугливо озирался, но, увидев Голицына, в его глазах вспыхнула жгучая, давно копившаяся ненависть.

— Ваше величество, – сказал Денис. – Сей человек – приказчик Степан, нанятый архангелогородским купцом для сопровождения особого груза осенью 1716 года. Он может подтвердить, от кого и кому этот груз предназначался.