Верой и Правдой - Александр Ольшанский Страница 116

— Жить, говоришь, надо? – хрипел он, угощая их чёрным чаем с солью (сахар был непозволительной роскошью). – Живите. Только тихо. У меня тут и свой сынишка с семьёй в соседней избе, и соседи глазасты. Не высовываться. По воду – после темноты на дворе, по харчам – только на рынок у Адмиралтейства, там все свои. Коли будут спрашивать – скажешь, Дениска, племянник из-под Новгорода, на заработки.

Устроились все вместе в единственной горнице с перегородкой. Первые часы ушли на то, чтобы отогреться, отмыться и прийти в себя. Алёша, измученный дорогой, капризничал, и Дуняша укачивала его у печки под тихие поморские напевы. Денис же, едва смыв с себя дорожную грязь, принялся за главное – попытку выйти на связь. У него было два имени: денщик царя Орлов, которого он знавал во время обучения и капитан Артамонов. К Артамонову доступ был в Архангельске только через цепочку условных знаков, которые он должен был оставлять в определённых местах. Но капитан уже полтора месяца не выходил на связь и Денис с горечью думал, что их просто бросили на произвол судьбы. А если это было так, если его полностью списали со счетов, то и соваться напрямую к Петру Андреевичу Толстому в Тайную канцелярию – чревато непредсказуемыми последствиями.

Город, строящийся на болотах, вызывал смешанные чувства. Семён Трофимыч поведал им при встрече байку: как-то Петр Алексеевич спросил у шута Балакирева о народной молве насчет новой столицы. «Царь-государь! – отвечал тот. – Народ говорит: с одной стороны море, с другой – горе, с третьей – мох, а с четвертой – ох!»

С утра на следующий день, переодевшись в свою лучшую, но всё равно купеческую одежду, Денис отправился в город. Он прошёл по набережной Васильевского острова мимо недостроенного здания Кунсткамеры – того самого, где вскоре должна была состояться какая-то, возможно, роковая для царя церемония. Дом стоял в лесах, но уже обрёл свои знаменитые очертания с башней. Рабочие на лесах, как муравьи, облепили стены. У входа, охраняемого двумя гренадерами в высоких медвежьих шапках, висело объявление о предстоящем «Торжественном собрании по случаю открытия новых кабинетов. Прогресс – это дитя, вскормленное не только молоком наук, но и кровью сомнений…» Дата была назначена через шесть дней.

Сердце Дениса сжалось. Времени почти не оставалось. Он пошёл дальше, на левый берег, к Летнему саду. Там, у третьей от входа каменной вазы, согласно прежних инструкций Толстова, нужно было в углублении нарисовать мелом условный знак – перевёрнутую якорную скобу. Если агенты Тайной канцелярии увидят знак, то через два дня в условленном заранее месте – в лавке у Мытного двора на Троицкой площади появиться человек для связи. Это был один из важных моментов, который Калмыков хорошо усвоил ещё во время обучения в канцелярии.

Денис, озираясь, быстро нарисовал знак и растворился в толпе гуляющих. Сад, даже зимой, был местом светских променадов. Дамы в кринолинах, опушённых мехом, щеголи в париках, офицеры в мундирах – всё это мелькало перед глазами, создавая ощущение призрачного, ненастоящего мира. Денис чувствовал себя волком, забредшим в курятник, – чужим и опасным.

Два дня прошли в мучительном ожидании. Денис, чтобы не вызывать подозрений, выходил с Пашкой «на поиск работы» – они осматривали верфи у Адмиралтейства, толкались среди грузчиков и мастеровых. Городской быт поражал своей жестокой деловитостью. На каждом углу висели указы, напечатанные в гражданской типографии: о ношении немецкого платья, о бородо-пошлинных знаках, о сдаче горожанами крыс и мышей для анатомического театра (за каждые десять тушек – полкопейки). Повсюду сновали фискалы в чёрных кафтанах, высматривая нарушения. Однажды они стали свидетелями, как такого фискала избили палками прямо на улице возмущённые купцы – доносчика вычислили. Это была своя, дикая, первобытная правда улицы, существовавшая параллельно с парадными ассамблеями.