Бывшая жена - Марика Крамор Страница 78

— Повторяю: скорая подъехала. Врача зовут внутрь, — голос Огнева звучит в наушнике глухо, почти безэмоционально. Да, Ян мне впихнул это полупрозрачное чудо техники после того, как мы кратко обговорили план дальнейших действий.

Огнев — мастер сохранять спокойствие даже в таких ситуациях. Я — нет. У меня пульс скачет, в глазах рябит. Настя там. Заперта. Одна. И, черт его знает, в каком состоянии.

— Внутренние каналы говорят, — продолжает Огнев, — у мэра гипертонический криз. Давление под двести, лицо посинело. Кажется, он реально сдулся.

— Надеюсь, — бурчу я.

— Надейся, но план все равно держи в голове. Как только кортеж двинется, у нас будет окно. Минут пятнадцать. Может, двадцать. Дом почти пустеет, только дежурная охрана. Их должно быть не больше двух.

Я киваю, хотя он не видит. Привычка.

У «Скорой» распахиваются двери. Санитары выносят носилки. На них — он. Ольховский. Кислородная маска на лице, рука свешивается в сторону. Поплохело ему капитально. Но главное — его вывозят. Главарь уходит, а значит, дом остается без хозяина.

Через минуту машина медленно трогается. Следом — два охранных Гелика. Колонна выезжает со двора, набирает скорость. Я провожаю их взглядом, пока машины не исчезают в повороте.

— Начали, — командует Огнев. — У нас пятнадцать минут.

Подходим к дому с тыла. Через забор перебрасывается крюк с веревкой — это делает Вадим, один из людей Огнева. Я взбираюсь следом. Сердце колотится так, что гудит в ушах. Взгляд цепляется за каждое движение в окне, за тень.

Во дворе пусто. Сигнализация отключена — Вадим нашел нужную панель еще двадцать минут назад. Задняя дверь приоткрыта.

— Входим.

Первый — Огнев. Я — третий.

Дом пустой и холодный, как выставочный зал. Бездушный. По полу тянутся ровные полоски света из потолочных светильников, и в этих полосках каждая наша тень кажется подозрительной.

На втором этаже — приглушенные шаги.

— Осторожно, — шепчет Огнев. Он вынимает из-за пояса пистолет. Я — безоружен. Только кулаки и бешеное желание дожить до следующего утра с Настей рядом.

Пробираемся вперед. Поворачиваем за угол. Сбоку маячит тень.

Охранник! Один! Он слышит шаги, оборачивается. Сталкивается лицом к лицу с нами.

— Стоять! — орет он и тянется за оружием.

Не успевает.

Огнев подсекает его, я бью кулаком в челюсть. Он валится на бок, вырубленный.

— Настя! — шепчу. — Настя, ты где?

— Тихо! — шикает мне Ян.

Дверь слева. Замок с магнитной картой. Огнев вытаскивает ключ-карту из кармана охранника, прикладывает — щелчок. Огнев врывается первым. Затем я…

АНАСТАСИЯ

Это не тишина. Это — ожидание. Тягучее, густое, как клей. Оно липнет к коже, лезет в горло, заполняет каждый миллиметр комнаты. Все, что я слышу — тиканье настенных часов и хриплое дыхание охранника за дверью.

Я не знаю, который сейчас час. Телефон давно забрали. Окна открываются только в верхней части, и те закрыты жалюзи. Мягкое лето осталось снаружи, в мире, где нет страха. Здесь — как в пекле: жарко и душно. Я сижу на краю дивана, сцепив пальцы так крепко, что побелели костяшки.

Желудок урчит жутко громко: я от неожиданности чуть не вскрикиваю. Я даже не помню, когда ела в последний раз. Утром?

Меня больше никто и не думает кормить.

Когда они нашли Ольховского на полу — без сознания, с вывернутым лицом, с этой маской страха, которая прилипла к нему еще до падения, — обо мне просто забыли. Или не забыли. Просто вывели из ванной, толкнули в какую-то комнату и закрыли дверь. Заперли, как мешающий фактор. Меня пальцем не тронули — но ощущение, будто стерли изнутри.