Эра белого орлогрифа - Анюта Соколова Страница 98

— Да, — поднялась я.

Бран поднялся, положил на стол монету в один алшез и подал мне руку. Потрясённый подобной щедростью распорядитель поклонился до самого пола. Я чувствовала, что мой спутник взбешён: он словно закаменел. Поравнявшись с Катриной, Бран остановился.

— Госпожа Фершо, вы, вероятно, воображаете, что знатность происхождения защитит вас от всего на свете, — громко произнёс он. — И вы с лёгкостью можете назвать ублюдком что безвестного егеря, что ближайшего родственника короля. Спешу напомнить вам, что за оскорбление Ашино по закону моего предка Бризара Восьмого вас положено высечь и выслать за пределы любого крупного округа. Ждите вызова в суд.

Катрина побледнела. Похоже, до этой минуты она не воспринимала Брана всерьёз, или же ей действительно вскружила голову безнаказанность. Бран не стал ждать ответа и повёл меня к выходу.

— Ты ведь её просто припугнул? — спросила я, когда мы оказались на набережной.

— Сам не знаю, — Бран тряхнул головой. — Вообще-то Зар чересчур трепетно относится к чести рода, и достаточно намёка, чтобы наглую девчонку поставили на место. Однако я хочу, чтобы Катрину Фершо в первую очередь судили за покушение на хаотика. Это было бы правильнее. Но в крайнем случае сгодится и этот повод. Наконец-то в моей фамилии будет хоть какая-то польза.

Он остановился.

— Ши, меня бесит, что за одно и то же преступление простолюдинка и аристократка отвечают по-разному. Зейла Аржад сидит в тюрьме и останется там лет на пять-семь, причём все вокруг с этим согласны. «Конечно-конечно, хаотики тоже люди». А Катрина Фершо разгуливает на свободе, торжествует и по-прежнему хамит тем, кого считает ниже себя по статусу. Её родня нанимает защитника, запугивает или подкупает свидетелей, готовит встречные иски, стирает тебе память — и поступает так, даже не особо скрываясь! Более того, я убеждён, иди речь о нормальном человеке, ничего бы не изменилось.

Я промолчала. Четвёртое солнце почти зашло, его алый диск утонул в тающей дымке над морем. Зажглись фонари, цепочкой ярких звёздочек протянувшиеся вдоль берега. На противоположном краю бархатно-лилового неба показались и настоящие звёзды — далёкие, манящие.

— Тебе никто не говорил, что ты идеалист?

— Постоянно, — хмыкнул Бран.

Ветер стих, волны не бились о камни, а лениво колыхались. Стали острее запахи, откуда-то повеяло цветущей сиренью. Южное тепло расслабляло.

— Давай пройдёмся, — попросила я. — Домой не хочется.

Спустя миг до меня дошло, что я только что сказала. «Домой!» Не к тебе, не в твой дом, а домой… Щёки обожгло огнём.

— Только собирался предложить, — спокойно откликнулся Бран. — Обожаю море во время Первого солнца. Я впервые увидел море в двадцать три года и влюбился в него без памяти.

— А я люблю лес. За нашей школой начинается Сурленский заповедник, иногда в парке зимой можно встретить лис и зайцев. И ещё мне очень понравилось в Ущелье. Там необычно, ярко, пёстро, опасно, но красиво.

— Красиво, да…

Мы пошли вдоль каменного парапета, и, хотя прохожих не стало меньше, почему-то казалось, что мы на набережной лишь вдвоём. Бран начал рассказывать об Ущелье, я слушала — и всё думала, думала, думала…

Разве может за один день человек стать близким? Так, чтобы рядом с ним было уютно и безопасно. Не потому что он — сильнейший одарённый, а потому что он — это он. Бранден. Между нами не было той пропасти, которую я всегда чувствовала между собой и, например, Арвелем Реншо. Её не было, поскольку её не видел Бран. Все люди для него делились не на нормальных и неполноценных, не на простых и знатных, а на тех, с кем он был собой и с кем был Ашино.