Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин Страница 65

— Не надо. Хлеба в общежи— — пауза, полсекунды, может, меньше — в магазине я взяла.До вечера.

Гудки. Катя повесила трубку первая.Внутри таксофона сухо щёлкнуло: жетон ушёл.Антон ещё секунду держал трубку.Всё равно хотелось проверить карман — вдруг осталось чем позвонить ещё раз.

В общежитии.

Она сказала «в общежитии» и поправилась на «в магазине». Оговорка — маленькая, ломкая:пустяк или всё сразу.У Лёши общежитие? Катя ходит к нему туда?Или не Катя, а кто-то другой, и Катя просто знает, и это знание проскользнуло?Антон стоял с трубкой в руке и смотрел на синий корпус таксофона, на трещину в стекле,на надпись «Не кидайте жетоны в щель» — написанную от руки, фломастером, кем-то, комубыло не всё равно. В голове всё утро звенело: «двенадцать процентов», и«разберёмся», и «у меня Саша», и теперь ещё «в общежитии». Четыре точки.Но он слишком устал, чтобы связать их в линию.Руки повесили трубку на рычаг.Механически. Тело умело делать вещи без головы — повесить трубку, застегнуть куртку,идти.

Антон шёл по тротуару в сторону дома.Мимо него шли люди — утренние, торопливые, обычные.Женщина с коляской, колесо скрипело на левом повороте.Мужик в спецовке, с термосом под мышкой, с лицом человека, которому ещё восемь часовстоять за станком. Парень в кожанке с плеером — наушники на шее, из них та же строчка, что час назадиз форточки пельменной. И ушёл вместе с песней, как уходит радиосигнал, когда антеннаповорачивается.Бабушка у подъезда кормила голубей хлебными крошками из пакета.Голуби толкались. Бабушка ворчала: «Кыш.Кыш, сказала. Жадные какие». Обычный поток.Обычная Москва.

Никто из них не догадывался, что ночью один человек с кусачками перерезал семь парпроводов, и от этого женщина в сером пальто шла сейчас пешком к Первой Градской,потому что «ноль-три» не проходило.Никто не догадывался. Антон шёл среди них — с мятым билетом в одном кармане и четырьмятелефонными жетонами в другом — и знал. И это знание было тяжёлым, почти физическим,словно в куртке лежалине ключи и мелочь, а кусачки.Которых там не было.Которые лежали в типографии, под раскладушкой, в сумке, на гвозде.

Агент тоже это фиксировал. Только у него были числа — двенадцать и двенадцать, побочныйущерб и целевой эффект, — а не лицо.Не руки. Не кольцо на тонком пальце, которое крутится уже сорок лет.

Антон остановился. Мокрый асфальт под ногами.Лужа. В луже — отражение: серое небо, ветка тополя, край рекламного щита.И его собственное лицо — размытое, тёмное, незнакомое.

Двенадцать процентов.

Пауза. Внутренняя, без звука.Секунда. Две.

Одного троллейбуса.

Он повторил в голове: двенадцать процентов одного троллейбуса.Одной женщины с красной кошёлкой.Одного Саши, который лежал и слушал тишину в трубке.Не строчка из радионовостей. Валя.Процент с именем.

Калькулятор умел считать проценты.Не умел считать людей.И Антон до сегодняшнего утра тоже.

Где-то в квартире на каком-то этаже пятиэтажки Саша лежал и слушал тишину в трубке.Или уже не слушал. Где-то в другой квартире чей-то дед набирал номер и слышал «занято».Где-то чья-то дочь бежала к соседям, а у соседей тоже не работало.И Оператор — далеко, в две тысячи каком-то, — напишет в отчёте «двенадцать процентов —умеренный успех». И будет прав.По своим числам.