Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин Страница 62

Потом — ни с чего, без повода — мамины руки.Как она перебирала ранетки на кухне в Барнауле, в те осени, когда они там бывали.Маленькие яблоки, жёлто-красные, кислые, пахнущие так, как пахнет только осеньза Уралом. Мама перебирала их двумя руками, быстро, привычно, и откладывала червивые вотдельную миску — «на компот». У неё на пальце тоже было кольцо.Тоже широковатое. Тоже крутила иногда, когда задумывалась.Мысль пришла, постояла, ушла.Антон моргнул. Мама в Барнауле.У мамы всё в порядке.Ранетки — это давно.Это потом.

Через три остановки объявление из динамика прохрипело название следующей — Антон неразобрал. Динамик трещал, как старая линия.

Двери открылись. Вошла женщина.

Красная клеёнчатая кошёлка на коленях.Бежевый платок, завязанный под подбородком.Серое пальто, рукава потёртые на сгибах.Она села напротив Антона, через проход, — тяжело, с выдохом, как садятся люди, которыедавно ходят и наконец нашли место.Кошёлка набитая: из неё торчал уголок белого хлебного пакета и горлышко молочнойбутылки.

Антон посмотрел на неё и отвернулся.Потом посмотрел снова — потому что она сидела через проход, и было больше некуда, ипотому что у неё было лицо.Не красивое, не страшное — лицо.Из тех, которые видишь в троллейбусе и забываешь через остановку.

Но сначала — руки. Он увидел руки.

Тонкие. В старческих веснушках, в мелких коричневых пятнах, которые появляются послепятидесяти и уже не уходят.На безымянном пальце правой руки — обручальное кольцо.Золотое, простое, без камня.Широкое — заметно широкое для пальца.Палец усох, или она похудела, или кольцо купили давно, когда руки были другие.

Она крутила его. Большим пальцем другой руки — механически, не замечая.Крутила вправо, потом влево, потом опять вправо.Движение привычное, многолетнее, отшлифованное до рефлекса.Так крутят те, кто носит кольцо тридцать или сорок лет.

Рядом с ней сидела другая женщина — постарше, в вязаной шапке, знакомая, может, поподъезду.

— Валюш, ты что такая?Что-то случилось?

Валя повернула голову.Лицо сухое, без макияжа, губы поджаты.Морщины на лбу вертикальные — не горизонтальные.

— Да я с утра… — Она запнулась.Не от плача — от усталости повторять то, что уже объясняла.— У меня Саша… у него сердце вчера было плохо.А сейчас у меня гудок не идёт.

Пауза. Она посмотрела в окно.Москва ехала мимо, обычная, грязная, безразличная.

— До «ноль-три» от соседей не могу: у них тоже не работает.И с автомата на углу — тоже, я пробовала, он через ту же станцию.Весь район, говорят.Авария.

Соседка подалась вперёд.

— А ты пешком попробуй.До Первой Градской же недалеко.

Валя посмотрела на неё.Глаза сухие. Лицо спокойное — тем спокойствием, которое хуже слёз.

— Пойду. Я туда за час обернусь, а он один.

Она сказала это ровно.Без надрыва.Как говорят люди, которые уже два часа объясняют одну и ту же беду:соседям, продавщице, кондуктору.Каждый раз одни и те же слова.Каждый раз чуть суше.

Она не плакала. Не кричала.Не просила. Просто объясняла: Саша, сердце, гудок не идёт, пешком за час.Шесть предложений. Вся её беда в шести предложениях, отполированных повторением догладкости.

Район.

Я же ночью.

Это я.

Рука Антона — с билетом, серым, мятым — застыла.Пальцы сжали бумагу так, что сгибы стали острыми, как порезы.Горло сжалось до боли.Не от крика, не от слёз — от чего-то, чему нет команды, нет процесса, нет места вфайловой системе.