Докторша. Тяжелый случай - Наталья Шнейдер Страница 56

Бочка с водой у стены. Без крышки. Огонек свечи отражался в поверхности воды, высвечивая заодно какой-то мелкий мусор. Не то дохлых насекомых, не то… Гадать не хотелось.

Идеальная учебно-демонстрационная модель фекально-орального механизма передачи, коллеги с кафедры инфекционных болезней обзавидовались бы. Можно просто привести студентов и попросить их найти хотя бы одну поверхность, которая не является фактором передачи. Готова поспорить, не нашли бы.

Под ноги метнулся черный таракан размером с полпальца. Я взвизгнула и взлетела на лавку. Ничего не могу с собой поделать, фобии на силу воли плевать.

Федора обернулась. Рот ее, раскрытый для очередного залпа ругани в адрес бестолковой девки, так и остался открытым — только слова стали другими. Вместо мата вышло что-то вроде:

— Ба… Анна Викт…

Она осеклась. Перевела взгляд с моего лица на мои ноги, стоящие на лавке, обратно на лицо и снова на ноги. На ее физиономии последовательно сменились три выражения: испуг, изумление и — я готова была поклясться — злорадное предвкушение. Барыня на лавке посреди людской кухни — это ж какой подарок для дворовых сплетен.

А я стояла и понимала, что слезть не могу.

Нет, теоретически — могла бы, конечно. Спрыгнуть, шагнуть, переступить. Если бы я была здорова. Но когда колени подрагивают и голова кружится, лучше даже не пытаться спрыгнуть. Приложусь об этот жирный пол с грацией мешка с картошкой. И тогда сплетня превратится из забавной в эпическую.

Твою мать!

— Федора, — сказала я тем тоном, каким обычно диктовала назначения. — Руку подай.

Она подскочила — надо отдать ей должное, на приказ барыни тело кухарки среагировало раньше, чем голова успела что-то сообразить. Сгребла мою ладонь своей лапищей и стащила меня с лавки так бережно, как, вероятно, никогда не обращалась с посудой.

Ноги подо мной ощутимо дрогнули, но я устояла. Устояла, и это главное.

— Благодарю, — процедила я.

И тут же почувствовала, что держусь за руку, которая десять минут назад рылась в сундуке, до этого хваталась за этот стол, за эту тряпку, за бог знает что еще.

Рукомой. Где тут рукомой?

Я заметила его в углу у двери — жестяной, с носиком. Ринулась к нему. Надавила — потекла ледяная вода. Отлично. Мыло. Вот и мыло, тут же, на полочке. Серый здоровенный кусок, покрытый такой сетью глубоких трещин, что напоминал дно пересохшего озера.

Интересно, его хоть раз использовали по назначению?

Я вымыла руки старательно, как перед операцией — насколько это было возможно без щетки.

Вспомнила, что вчера мне с этой кухни приносили соль и кипяток, едва удержала тошноту. Вымыла руки еще раз.

За спиной стояла тишина. Федора ждала. И наверняка уже решила, что барыня окончательно тронулась.

Что ж. Пора было эту тишину нарушить.

Я вытерла руки о юбку — все равно ее после сегодняшнего похода только стирать — и повернулась к Федоре.

Та уже оправилась от потрясения. Более того — по ее лицу было видно, что практичный ум кухарки лихорадочно работает. Барыня на людской кухне — событие примерно такой же вероятности, как снег в июле. И если барыня сюда явилась, значит, случилось нечто из ряда вон. А если случилось нечто из ряда вон, значит, кто-то будет виноват, и лучше бы этим кем-то оказалась не Федора.

— Анна Викторовна, матушка, — заговорила она, сменив тон с базарного ора на елейное почти сюсюкание. — Уж вы простите, что так вас встретила, кабы знала — прибралась бы. А то ведь одна тут кручусь с первых петухов, без рук без ног, девка-то опять запропастилась, бестолочь ленивая, третий раз за неделю…