Голос Кьертании - Яна Летт Страница 347

— Мама? Эддрикер говорит с ней. Нам что-то сделать?

Это редко случалось вот так, средь бела дня. Я обернулась и увидела нашего с Эриком сына – голова запрокинута, глаза закатились так, что видны белки, на шее бьётся жилка, кулаки сжаты.

Пёс у ног Эда заскулил, прижимаясь к его ногам.

— Ничего не нужно, Мёлли. Ты ведь знаешь, что…

А потом тело Эддрика расслабилось. Он моргнул – взгляд его обрёл прежнюю осмысленность, но теперь в нём появилось что-то новое.

Недоверие. Почти испуг.

Он смотрел прямо на меня. Почему-то мне стало страшно.

— Что такое, милый мой? – Обычно так я позволяла себе называть сына только тогда, когда его брата и сестры не было рядом. – Что-то случилось?

— Она забрала всё, что ей было нужно, – тихо сказал он. – Говорит, что отныне понимает. И что теперь готова его вернуть. Что всё это значит, мама?

Глазницу дёрнуло болью, и мои руки взлетели к лицу, как будто кто-то рванул их за невидимые верёвочки.

По лицу разлилось тепло.

— Ты в порядке, мама? – спросила Мёлль, и в кои-то веки в её голосе не было ни кокетства, ни лукавства.

Голова раскалывалась от прилива боли, но дочь беспокоилась за меня – и, собравшись с силами, я улыбнулась:

— Всё хорошо. Не беспокойтесь. Это просто…

Новый прилив – я тихо застонала, и потемнело в глазах. К лучшему: мне не хотелось видеть страх на лицах детей.

Автомеханика остановилась. Несколько минут – и нас нагонят охранители и Ласси. Нужно было спешить.

Вслепую я нашарила ручку двери, распахнула настежь. Хрипло залаял пёс.

— Мама!

Я выпрыгнула из автомеханики. Под ногами чавкнуло – я приземлилась как раз в лужу грязи, но сейчас ни подвернувшаяся лодыжка, ни испачканный подол меня не заботили.

— Мам…

— Подождите здесь. Мне надо… надо…

«Эрик».

Тепло расходилось от глазницы кругами, заливало лицо, а вслед за ним и всё тело.

Больше не слушая их криков за своей спиной, стряхнув чью-то руку с плеча, я пошла, а потом, спотыкаясь, побежала.

— Не ходите за мной! Я вернусь через минуту.

Шаги за моей спиной стихли. Дети привыкли повиноваться – и теперь я слышала, как две пары ног нерешительно перетаптываются на месте.

Сын Эрика Строма стоял неподвижно.

Скорее, скорее.

Мне удалось открыть глаза, но всё перед ними плыло – молочное сияние Стужи, чёрная грязь под ногами, серое небо над головой, бурые стволы деревьев, окружившие меня после того, как я сошла с дороги.

Я бежала туда, где отсветы Стужи становились всё ярче. Юбка цеплялась за ветки, ноги вязли в грязи, и каждый раз, спотыкаясь об очередной камень или перебираясь через мягкое от мха бревно, я думала: не сон.

Лицо будто горело, и на бегу я прижала ладонь к щеке. Ладонь показалась мне ледяной.

Серебряная птичка на цепочке выпала из-за ворота и билась теперь о мою грудь, словно живая. Я вспомнила вдруг навечно заточённого в клетку Арки элемера, певшего в день моего Шествия, предрекавшего мне…

Должно быть, в глубине души я знала всегда, с самого начала, с того дня, как в пламени исчезло навеки Сердце Стужи.

Знала – но не прислушивалась к этому тайному знанию.

Скорее!

Я вылетела на открытое место перед Стужей – поляну, на которой не росла трава, только тут и там виднелись горки прошлогодних листьев, принесённых сюда ветром. Всё здесь казалось призрачным, белёсым из-за её света, нереальным, как во сне… На миг моё сердце затрепетало при мысли об этом, а потом я увидела его.