Голос Кьертании - Яна Летт Страница 266

— Это не имеет значения, – тихо, но твёрдо сказала я.

Суждено мне было встретить Эрика или нет, никто и ничто не могло заставить меня полюбить его – или разлюбить.

Это могла только я сама.

Гасси, навсегда оставшийся ребёнком, – я никогда не перестану любить и его тоже. Что бы ни было правдой, в ней не было противоречия.

Небо за окном стало светлее, а вот белые снега Стужи, наоборот, как будто потускнели.

Мы подъезжали к Химмельборгу. Дурное предчувствие усилилось.

Один ленивый, кошачий прыжок света – и Стужа осталась позади.

Вагон тряхнуло – поезд, подпрыгнув на лапах васок, оказался на настоящих, не ледяных рельсах и пошёл теперь ровнее. За окном был густой лес – тёмные еловые лапы, ветви, спящие под снегом. Здесь, у самой Стужи, не бывало тепло.

За моей спиной зашипела створка двери.

— Как ты себя чувствуешь? – Анна встала рядом, поглядела в окно.

— Прекрасно.

— Очень хорошо. А вот мне не по себе.

Стоя плечом к плечу, мы молча смотрели, как снег сменяется грязью, а лес – пригородами.

— Не собираешься поделиться тем, что случилось в Стуже?

— Нет.

Анна не обиделась.

— Твоё право, Сорта. – Она улыбнулась. – Как, должно быть, ты коришь себя за то, что открыла свой секрет… Не бойся. Со мной он в безопасности.

«И всё же мне стоит сообщить Эрику о том, что она знает, – как можно быстрее».

Вслух я сказала:

— Эрик всегда говорил о вас только хорошее. У меня нет оснований не верить той, кому он доверяет.

— Хорошо, что на самом деле ты так не думаешь, не так ли? Всё верно, Сорта. Не верь никому – и тогда всё у тебя сложится прекрасно. – Она снова улыбнулась, на этот раз печально. – Несмотря на нашего дорогого Эрика.

Мы въехали в Химмельборг, и нам стало не до разговоров.

Что-то было не так. Слишком много людей на улицах, слишком взволнованные лица. Кое-где на деревьях и крышах лежал снег – совсем не ко времени. Валовые фонари, обычно ровно освещавшие всё дорожное полотно, мерцали через один.

Всё выглядело так, будто у механикёров, отвечающих за погодный контроль или городское освещение, нашлись вдруг дела поважнее.

Чем ближе к Сердцу города, тем больше людей – теперь за окном я видела целые толпы. Среди пёстрых одежд горожан тут и там мелькали серые балахоны служителей Мира и Души. Несколько раз я заметила охранителей – угрюмых, напряжённых. Даже не выйдя пока из поезда, я чувствовала: в городе неспокойно.

Поезд шёл теперь вдоль правого берега Химмы – отсюда открывался красивый вид, но в этот раз я не смотрела ни на здания главных храмов Мира и Души, ни на золочёные гонги, ни на строящееся новое здание Театра трагедии – только на серую стену, отделяющую рельсы от города.

Обычно безукоризненно чистая, сейчас вся она была разрисована белыми мотыльками. Лёгкие, прозрачные, они кружились на ней, изображённые так искусно, что я невольно вспомнила Горре – прежде только его картины заставляли меня вздрагивать, ощущая: за линиями и точками спрятано много больше, чем я могу разглядеть.

— Белый мотылёк, – прошептала Анна задумчиво. – Нам нужна свежая газета. Как можно быстрее.

Я молча кивнула.

Не без труда мы выбрались из поезда на перрон – со всех сторон нас толкали возбуждённые люди.

«Эрик. Где ты?»

Я чувствовала: что бы ни случилось, Эрик Стром в этом замешан. Он не знал того, что стало известно мне, и не дождался меня, сделал что-то, чего делать не следовало… И теперь в Химмельборге случилось что-то страшное.