Двор Опалённых Сердец - Элис Нокс Страница 265

Его голос упал до опасного шёпота.

— Три дня с тобой не могли создать ребёнка, Сиэлла. Даже если бы я хотел этого. Даже если бы молился Древним. Это так не работает.

— Любовь, – едва слышно произнесла Сиэлла, и её голос ломался на каждом слоге. Влага лилась по её лицу непрерывным потоком. – Любовь делает невозможное возможным, Оберон. Целители говорят… когда два существа соединяются душами, когда их магия сплетается в единое целое, когда чувства настолько сильны, что Древние благословляют союз…

Она прижала обе руки к животу и защищала то, что росло внутри.

— Я любила тебя. Люблю до сих пор. Всем сердцем, всей душой. И когда мы были вместе, я чувствовала… я чувствовала, как наши магии переплетаются. Как что-то большее, чем мы, благословляет нас. Я знала… Даже тогда я знала, что это особенное.

— Я не любил тебя.

Слова вырвались из Оберона – жестокие, безжалостные, абсолютные.

Они разорвали воздух между ними, и я наблюдала, как Сиэлла физически согнулась, словно он вонзил ей в грудь нож.

— Прости, Сиэлла, – продолжил он, и связь пульсировала его болью, не от того, что он сказал, а от необходимости это сказать. – Но это правда. Я не любил тебя тогда. Ты была приятной компанией, да. Прекрасной, остроумной. Я наслаждался нашими днями вместе. Но любви не было. Не той любви, о которой ты говоришь. Не той, что создаёт жизнь.

Узы между нами трепетали: золото, смешанное с чем-то отчаянным, хаотичным. Его эмоции разливались по моим венам – паника, ярость, замешательство.

— Моя магия не сплеталась с твоей. Я не призывал благословение Древних. Это был просто секс, Сиэлла. Приятный, да. Но не священный.

Аэлиана вскрикнула от возмущения и прижала руку к груди.

— Оберон! Как ты смеешь говорить такое! Перед всем двором, перед матерью своего ребёнка…

— Я смею говорить правду, – он повернулся к ней, и его взгляд был твёрдым. – И правда в том, что это дитя не может быть моим.

Тишина упала, как топор.

Сиэлла покачнулась, и Элдрик рванулся к ней, подхватывая за локоть, прежде чем она упала. Её лицо было белым, как мел, губы подрагивали, но она не издала ни звука.

Она просто смотрела на Оберона, и в её взгляде было столько боли, столько разбитой надежды, что даже я почувствовала, как что-то сжимается в груди.

Королева-мать дышала тяжело, и её руки сжались в кулаки.

— Ты обвиняешь её во лжи? – процедила королева. – Дочь Дома Шиповника, одного из старейших и благороднейших родов? Ты обвиняешь целителей Летнего Двора, фейри, которые служили нашей семье тысячелетиями, в обмане?

— Я не обвиняю никого, – сказал Оберон устало. – Я просто говорю, что этот ребёнок не может быть моим. Физически, магически невозможно.

— Тогда объясни, – вмешался Элдрик тихо, всё ещё поддерживая Сиэллу. Его взгляд метнулся между братом и рыдающей фейри. – Объясни, как она могла забеременеть через месяц после того, как была с тобой, если не от тебя? Сиэлла не… она не из тех, кто…

Он не закончил, но все поняли.

Оберон провёл рукой по лицу, и я заметила, как его пальцы трясутся.

— Я не знаю, – сказал он, и золотой знак транслировал его отчаяние, его замешательство. – Но это не я.

— Не ты, – повторила Аэлиана, и её голос был ядом. – Конечно. Как удобно. Наследник наконец появляется после тысячелетия ожидания, и ты отрекаешься от него. От своего сына. От своей крови.