Голос Кьертании - Яна Летт Страница 259

Но он один из тех, кто породил Кьертанию – такой, какая она есть.

И она ему нравится.

— Но если бы императрица знала… – Омилия осеклась. – Она знает, так?

Маттерсон кивнул:

— Как я уже сказал, императрица Тиата – мудрая женщина. Она – потомок династии, поколение за поколением приносящей любые жертвы во имя победы. Она готова принести свою – взамен на нашу помощь в ближайшее время… и новый, уникальный, драгоценный ресурс, подобный тейну или препаратам, а может и превосходящий их, – в будущем. В конечном счёте это мечта любого правителя, пресветлая. Независимость. Неприступность. Непобедимость.

На этот раз она не сумела промолчать:

— В Кьертанию ввозят товары. Много товаров. Чай, вино, и…

Маттерсон пожал плечами:

— Всё так. Но главное – дравт, препараты… Именно они – самая прочная основа. Самая надёжная валюта.

Омилия вспомнила чёрные, бездонные глаза императрицы. Теперь она поняла, что плескалось там, в их глубине.

Безумие. Все они сумасшедшие.

В чём дело? Место на вершине делает их такими – или иные просто не имеют шанса взобраться столь высоко?

«Думай».

Но думать было тяжело. Не только думать – даже дыхание давалось с трудом. Все слова, сказанные Маттерсоном, а до него – императрицей, навалились на неё, вездесущие, как вода, проникали в рот, нос, уши.

Её матери нет в живых. Отец подписал отречение. Брат…

Ей нужно подумать о Биркере, о том, что сказал и чего не сказал Маттерсон. Что-то она упускает…

Но как трудно понять сейчас что.

— Раз мы решили быть честными друг с другом, – произнёс Маттерсон, и его голос донёсся как будто издалека, – я тоже задам вопрос, Омилия. Вы не против?

— Конечно нет, – пробормотала она.

— Очень хорошо. Мой вопрос касается Унельма Гарта. Скажите, Омилия, он ведь не помешает нам? Самому мне кажется, что нет. Но, быть может, у вас другое мнение?

Как тихо стало в мире, будто он уже покрылся сверкающим прозрачным льдом, – и в этой оглушительной тишине только одно ещё жило: её сердце.

«Унельм Гарт. Унельм Гарт. Унельм Гарт».

— Более того, – продолжил Маттерсон, – он может быть нам полезен. Все мы становимся осторожнее, когда есть кем дорожить. А владетельнице, как никому другому, нужно быть осторожной. Вы со мной согласны?

Омилия молчала. Новое чувство окутало её целиком – чувство более сильное, чем ярость или горечь.

Усталость.

Теперь трудно было поверить, что ещё недавно она была так счастлива.

«Значит, вот какой ты решила быть, дорогая дочь? Сломленной? Если так – всё это время я тратила на тебя силы впустую. Прискорбно…»

Омилия улыбнулась:

— Раз так, мне будет чем вас порадовать. Таких, как Ульм, у меня было… несколько. А будет ещё больше. Выходит: много, много осторожности… Или, может быть, Мир и Душа запретят мне это?

Маттерсон улыбнулся в ответ – почти сочувственно:

— Разумеется, нет. Я повторюсь ещё раз, пресветлая: для нас вы не пленница, а союзница. Мы надеемся увидеть ваших с Эриком Стромом детей – и чем быстрее, тем лучше. В остальном – конечно же, вы вольны распоряжаться собой. Но как странно… – Морщинки у глаз углубились, собираясь в пучки. – Мне и в самом деле казалось, что этот мальчик кое-что для вас значит.

Омилия не успела ответить, потому что дверь в комнату Маттерсона вдруг открылась.

Она ожидала увидеть стражей, отца, людей императрицы или её саму, даже Магнуса, во плоти явившегося в Вуан-Фо…