Миттельшпиль - Шеннон Макгвайр Страница 257

Доджер первая доходит до рабочего стола Рида и обнаруживает журнал с золотой спиральной орбитой на обложке. Она открывает его и читает записи, сперва с любопытством, а затем, по мере осознания написанного, со все возрастающим ужасом.

— Роджер?

— Да? – Он отрывает взгляд от вращающихся миров. – Что это?

— Мы не можем начать все сначала, пока все тщательно не проверим. Пока не будем уверены, что мы сможем сделать это идеально. Я готова сделать это снова только один раз и только если он будет безупречным.

— Что? – Сказанного достаточно, чтобы он поспешил к ней; чудо забыто. – Что там?

— В день, когда мы родились, астролябия начала сбоить. Вертеться в обратную сторону, останавливаться, возвращаться назад. Прыгать из одного времени в другое. Это перезапуски. В некоторых колонках описаны те, кто не проявился, но я… мне знакомы эти даты. – Она стучит по одной из колонок. – Это день, когда мы установили контакт. Видишь? Последнее время в этот день – момент, когда я сдалась. Или когда ты сказал мне этого не делать. Здесь все про наши жизни, все наши маленькие исправления, все разы, когда мы начинали все сначала. Но я не могу перезапустить временную линию без тебя, а ты не знал, что надо сказать мне перезапустить время, когда мне было пять.

(В пять лет, выбежав на дорогу, она попадает под грузовик и впадает в кому на последующие двадцать пять лет, пока хмурая женщина с рыжевато-золотистыми волосами не приводит в ее палату мужчину, с которым она так и не встретилась; мужчина, повинуясь холодной команде женщины, отдает ей приказ; ей было пять лет, и она дожила до тридцати, хотя и вовсе не жила.)

Роджер не совсем понимает. Она видит это и раздражается, но прощает его. Иногда и она его не понимает. Именно поэтому им нужно быть вместе. Они объясняют друг другу вселенную.

— Каждый раз, когда мы добирались до купален или чего-то аналогичного, откуда мы могли явить Невозможный город, мы пытались начать заново, – говорит она. – Может быть, мы пытались начать заново из какого-то места, очень похожего на это, но до сегодняшнего дня этого почти никогда не случалось. До нашего тридцатилетия. И, Роджер, звезды не двигались. Эрин сказала, что Доктрина – универсальная сила. В буквальном смысле. Мы перезагружали весь универсум, всю вселенную целиком, потому что иначе…

— …звезды прыгали бы на тридцать лет обратно каждый раз, когда мы перезапускали время, – с ужасом говорит Роджер. – Там сказано, сколько раз? Сколько ошибок зафиксировано?

— Последний раз отмечен счастливым номером тринадцать…

— О, это не так плохо.

— …тысяч.

Почти полмиллиона лет зацикливания вселенной через собственные жизни, использования собственных нужд в качестве рычага, чтобы поворачивать все, что есть или когда-либо было. Роджер во все глаза смотрит на Доджер. Впервые на его памяти слова не имеют смысла. Числа, которые они описывают, слишком огромны; за этими словами стоит слишком много содеянного.

Наконец, он говорит осипшим голосом:

— Да, пожалуй, пора перестать трахать время, пока мы не будем уверены, что делаем это в последний раз.

— Ага.

— Давай займемся чем-нибудь другим.

— Ага.

— Пойдем на рынок?

Доджер моргает и улыбается. Улыбка слабая и нерешительная, но такая радостная, какой он не видел уже очень-очень давно.