Голос Кьертании - Яна Летт Страница 250

— Я не боюсь, – произнесла Омилия медленно. Её мозг лихорадочно работал.

Служитель Харстед на пути к императорским покоям. Религиозная миссия.

Она-то, глупая, начала было думать, что все эти игры в проповедников были только способом отправить с ней вместе Маттерсона, не вызывая подозрений… дать повод самой просить об этом и радоваться тому, как ловко она всех провела.

Но, судя по тому, что сейчас происходит, судя по смутному выражению тёмных глаз, её мать, в воображении Омилии всё это время игравшая в оскорблённое молчание, вовсе не выжидала невесть чего.

Она действовала.

Быть может, Корадела точно знала, что владетель планирует предпринять решительные шаги по ограничению её власти по возвращении в Кьертанию.

Быть может, она устала ждать.

Быть может…

Императрица изучала её лицо.

— Да. Не боишься. Это хорошо.

— Вы поставили не на того человека, – сказала Омилия наконец, и глаза императрицы сверкнули. – Моей матери нельзя доверять. И если…

— О, – выдохнула императрица, и её высокие брови горестно изогнулись, – о, дитя, дело больше не в твоей матери. Больше нет.

— Больше нет, – повторила Омилия, и на мир вдруг опустилась совершенная тишина.

Белая лилия – траурный цветок Вуан-Фо. В свой первый визит сюда, давным-давно, в детстве, Омилия присутствовала при чествовании не ко времени умершего сановника, приближённого императрицы. Она ничего толком не запомнила, кроме душного вездесущего запаха этих цветов, белых головок, рассыпающих золотистую пыльцу, покрывшую всё вокруг.

— Мне жаль, – сказала императрица торжественно и тихо, – но твоей матери, владетельницы Кораделы Химмельн, света и огня ледяного континента, больше нет. Чудовищная катастрофа унесла её жизнь. Сейчас ты должна быть сильной, наследница Омилия.

«Сейчас ты должна быть сильной, дорогая дочь».

Белые, белые лепестки. Душный запах – это лилии или розы? Белые, белые, падают, кружатся – да это вовсе не лепестки, а снег. Когда они выезжали на охоту, мать надевала драгоценные меха, и белые снежинки садились на рыжие и чёрные спинки и не таяли. Маленькой Омилии всегда хотелось коснуться их, но она никогда не решалась.

Она так и не написала письмо.

— Я могу пригласить целителя, – сказала императрица. Голос её доносился издалека, будто Омилия и в самом деле унеслась прочь отсюда, туда, где снег таял на материнской шубе, а дочь любовалась ею издалека, замерев в немом восхищении. – …Он даст тебе особый чай. Станет легче.

— Мне не нужен чай. Не нужно легче, – сказала Омилия. Язык заплетался, но она держала голову высоко, будто прямо сейчас мать могла наблюдать за ней. – Что случилось? Как… что за катастрофа? Почему вы сообщаете мне об этом? Где мой отец?

Императрица удовлетворённо кивнула:

— Ты сильная. Твоя мать была бы довольна.

В обычных обстоятельствах Омилии захотелось бы вцепиться императрице в лицо, но сейчас её слова значили немного.

Она молча смотрела в тёмные подведённые глаза и отстранённо думала о том, что в её собственных – ни слезинки, что она продолжает держать спину прямо, а губы её не дрожат.

«Ты успеешь погоревать и после, дорогая дочь. Прямо сейчас – думай».

— Мне известно только, что на замок владетелей напала Стужа.

— «Напала Стужа», – повторила Омилия, и собственные слова показались полыми бусинами на верёвке – лишёнными всякого веса и смысла.