Нежили-небыли - Татьяна Мастрюкова Страница 2

Мама отвела глаза и промолчала, даже оправдываться особо не пыталась, чем только вывела меня из себя.

Не обчистили, но ничего и не очистили.

И вроде бы ничего и никого лишнего у меня не появилось. Я знаю, о чем говорю.

Но почему бабушка?

Мне очень хотелось бы обозвать эту экстрасенсорную знакомую шарлатанкой, но именно из-за бабушки. Как можно было заявить, что это наша бабушка?

Я никогда не жаловалась, что в квартире есть злые духи. Не жаловалась, хотя могла бы.

Только это вовсе не бабушка. Надеюсь, после смерти она обрела покой, но уж точно не зависла между тем и этим светом, чтобы глумиться над родственниками и их гостями. Как все другие…

Я говорю себе: этого не было, потому что не могло быть.

Не могло, но смогло.

Бабушка жила в квартире с соседями, которых никогда в этой квартире не существовало.

Я теперь тоже живу в такой же квартире. Возможно, я сама и есть та самая потусторонняя странность.

Глава 1

Бабушке надо было звонить два раза. Так было написано на табличке рядом со звонком, слева от входной двери: «Назарова – 2 зв.». Эта табличка висела с незапамятных времен, во всяком случае, появилась задолго до моего рождения. Откуда она взялась и зачем – никто с уверенностью сказать не мог. Просто была и была. А привычка нажимать на кнопку звонка дважды сохранилась у всех нас даже после переезда бабушки в другую квартиру. Звонок был пронзительный, с первого раза мертвого поднимет, даже с других этажей, и какой смысл поднимать всех во второй раз – неведомо.

Бабушкина комната была довольно большой, с двумя окнами, что позволило разгородить ее платяным шкафом и сервантом на две половины. «Два в одном», как говорил мой папа про такие помещения. На задние стенки шкафа и серванта повесили гобелены. На одном – неизменные олени на водопое. На другом – непонятно почему популярный в народе сюжет, где стая тощих волков в зимнем лесу нападает на бешено несущуюся тройку. Лошади выпучили глаза от ужаса, ямщик в тулупе отчаянно хлещет их, а за его спиной вскинул ружье мужик: целится, но боится промазать и зря потратить драгоценный патрон.

Кто решил, что такая полная безысходности и смерти картина подходит для уютной квартиры обычного советского человека? Да любого обычного человека.

Чем дольше я ее в детстве рассматривала, тем жутче становилось, тем больше обнаруживалось ужасных деталей, которые, может, существовали только в моем воображении: лица людей искажены предчувствием скорой смерти и патронов уже почти не осталось. И лошади в пене, уже практически без сил, готовы смириться с неизбежным, но одновременно обезумели от невозможности скинуть проклятое ярмо в виде саней с ездоками, вырваться, спастись самим. И волки – злые, голодные, нечувствительные к выстрелам, чующие пир со сладкой кровью, жарким свежим мясом. Может, и не волки вовсе, а оборотни.

Зато на настоящих стенах висели всем привычные восточные шерстяные ковры с психоделическими узорами; в цветах и завитушках можно было увидеть что угодно, а над столом, за которым я обычно делала уроки, красовалась репродукция с загадочно улыбающейся Моной Лизой. Возможно, она смотрела на ковер с волками и радовалась, что не останутся зверушки голодными этой суровой зимой.

Но это я уже накручиваю. На самом деле бабушкина комната была уютной, теплой и безопасной, и сюда хотелось возвращаться.