Докторша. Тяжелый случай - Наталья Шнейдер Страница 15

— Слушаюсь, барыня.

Она взяла сверток, прижала к груди и исчезла за ширмой.

Я поднялась с кресла. Голова закружилась — не сильно, терпимо. Я взяла графин с коньяком, полюбовалась на просвет оттенком.

Что ж, не стоит оттягивать невообразимое удовольствие.

Когда я зашла в уборную, Марфа уже ждала, сложив на мраморном столе у умывальника полотно, мед и ножницы.

— Руки вымой, — велела я, ставя рядом графин.

— Как прикажете, барыня. — Она потянулась к рукомойнику.

— Стой. С мылом. Вот этим.

Я ткнула пальцем в кусок французского мыла, который Матрена бережно положила в фарфоровую мыльницу. Марго замерла.

— Барыня… так это же…

— Знаю, что это. Мой.

Девушка осторожно, будто к раскаленному углю, протянула руки к мылу. Взяла двумя пальцами. Я закатила глаза.

— Не укусит. Намыль как следует, до локтей. Между пальцами не забудь промыть. И под ногтями поскреби, как сможешь.

Пока она с выражением лица человека, совершающего святотатство, намыливала руки, я плеснула на свои ладони коньяком. Уборная наполнилась ароматом хорошего выдержанного напитка. Надо будет потом придумать какое-нибудь внятное объяснение для окружающих — на что я перевела коньяк. Окончить свои дни в психушке, подобно родоначальнику асептики и антисептики, я не хотела. Впрочем, если он здесь и существует, то еще только начинает публиковать свои наблюдения, и до печального конца далеко.

Марфа потянулась к полотенцу.

— Стоять! — одернула я.

Она застыла, неловко держа руки перед собой. Хорошая девочка. Послушная.

— Так суши, можешь помахать, чтобы быстрее высохли.

Пока горничная размахивала руками, словно пыталась взлететь, я полила коньяком и ножницы.

Этак я скоро весь коньяк в доме переведу. Надо бы водки потребовать. Но нельзя. Водка — напиток мужчин, даме подобает вино и сладкие настойки. Здоровой мне и коньяка бы не перепало.

Теперь бинты. Резать ткань на бинты хорошими острыми ножницами оказалось на удивление медитативным занятием. Сначала большой кусок — трапецией, чтобы прикрыть живот от пупка и ниже. Потом полосы: длинные, ровные. Марфа, по моему приказу, подхватывала их, аккуратно сворачивала. Наконец вся ткань превратилась в стопку рыхло и не очень умело скрученных бинтов.

Что ж, приступим к самому увлекательному.

С помощью Марфы я сняла пеньюар, глубоко вдохнула и плеснула коньяк себе на живот. Задохнулась.

Сюда бы адептов идеи жить здесь-и-сейчас во всей полноте. Чтобы прочувствовали эту самую полноту каждой клеточкой. Каждым, мать его, нервным окончанием.

Марфа подхватила выпавший из моей руки графин.

— Да вы кричите, кричите, милостивица, вам же легче будет! — пролепетала она.

— Чтобы весь дом сбежался? — выдохнула я.

Когда в глазах просветлело, Марфа смотрела на меня то ли как на великомученицу, то ли как на окончательно свихнувшуюся.

Впрочем, одно другому не мешает.

И в чем-то я ее понимала. Если Матрене от идеи залить губку водкой плохо стало, то что говорить о вылитом на живот добром стакане настоящего французского коньяка?

Надеюсь, муж мне счет не выставит.

А выставит, скажу, что это мелочно и некрасиво — попрекать умирающую коньячными ваннами для красоты кожи и волос. Да, как настоящая женщина я и в гробу желаю лежать красивой, и кто мне запретит?

— Давай сюда мед, — велела я.