Павший - Анна Щучкина Страница 147

А еще в углу, у входа в палатку, стоит бабуля. Не садится. Не говорит. Просто стоит. И ее молчание – тяжелее любых слов. На ее лице – следы давно забытых войн, времен, когда границы не рисовали на картах, а вырезали на земле мечами. Она не участвует в допросе – но ее присутствие давит сильнее любого жгута.

Старший начинает, не повышая голоса:

— Фиксируем условия: холод – умеренный, вода – рядом, огонь – на расстоянии, дыхание – свободно.

Это не просто слова. Это – ритуал. Административное заклинание. Потому что магию можно отбить, а протокол – нет. Он останется. Даже если я не выживу.

Писарь добавляет, не отрываясь от бумаги:

— И юмор запрещен.

Я чувствую, как внутри меня просыпается волк. Это – та часть меня, которая помнит, каково быть свободным. Он принюхивается – чует страх, чует боль, чует ложь. Но я мысленно глажу его по рыжей шерсти: «Не сейчас. Потом».

— Юмор – мое лекарство, – говорю я, стараясь звучать легко. – Но у вас, вижу, аллергия.

Первый удар – в плечо.

— За каждую дерзость – напоминание, – спокойно говорит старший, как будто объясняет правила игры детям. – Дышите, как в строю.

Я вспоминаю годы учебы. Вдох – на четыре счета. Выдох – на шесть. Сердце – как метроном. Ритм послушания.

— В строю, уф-ф, вдох на четыре, выдох на шесть… – напеваю я, сбиваясь. – Но у вас, сударь, удары очень короткие.

Второй удар – костяшками по скуле. Нежно. Почти вежливо. Как будто кто-то постучал в дверь, за которой никого нет. Щека вспыхивает жаром. Я улыбаюсь. Не из храбрости. По привычке. Чтобы они видели – со мной все в порядке. Рефлексы работают.

В этой улыбке – вся горечь последних месяцев. Я слишком поздно понял, на чьей стороне хочу быть. И слишком поздно влюбился не в ту, кого должен был любить офицер империи.

Врач прикладывает к моему запястью тонкую ленту с метками – замеряет пульс.

— Имя. Возраст. Род.

— Муж Асиры. Внутри – уже старый дед. Из-Рода-Псов-Безродных. Запишите через дефис.

Перо писаря скрипит по бумаге: «Отказывается называть имя. Шутит». Каждый штрих – еще один гвоздь в крышку моего гроба.

Напоминание – удар поперек груди. Воздух вырывается со свистом. Я делаю вид, что кашляю, а на самом деле перевожу дыхание в живот – как учили. Не дать им почувствовать, как страх меняет сердцебиение.

Врач берет первую ампулу – мутную.

— Это не сыворотка правды, – говорит он. – Она просто… разрешает страху выйти наружу.

«Разрешает». Как будто страх – гость, который все время стоит за дверью и ждет приглашения.

— Рассказываете, как хороший повар, – замечаю я, глядя, как он готовит иглу. – Немного лавра, щепотка соли, а тмин – по вкусу…

— По вкусу должно быть молчание, – отрезает старший. В его голосе – первая нотка раздражения.

Игла входит легко. Холод расползается по венам, как туман. Мир немного отдаляется. Звуки становятся громче – шипение лампы, скрип табурета, мое дыхание. Волк внутри меня шевелится сильнее. Ему нравится. Здесь пахнет охотой. Но охотятся не на добычу – на душу. На то, что нельзя украсть – но можно вскрыть.

Потом, мысленно шепчу я. Когда придет время.

— Где шатт ликариласов? Координаты. Ориентиры. Число стоянок.

— Там, где ваш компас сбоит.

Удар – по уху. Короткий. Точный. Мир качается. Лампа плывет в темноте, потом возвращается на место. Я осторожно верчу головой – чтобы они не поняли, насколько мне плохо.