Бусина из муранского стекла - Анна Боронина Страница 14

— Сara mia[7], – прошептала мать, стремительно пересекая комнату и заключая ее в объятия, тонкие руки лихорадочным, быстрым жестом пригладили ее растрепавшиеся кудри. – Все будет хорошо.

— Не будет, – мрачно уронил Джаккомо, – я не могу не исполнить приказа отца.

— Что такое ты говоришь! – Джованни, встал между матерью и вцепившейся в нее Лучианой и старшим братом. – Ты что же, как и отец, считаешь, что она… ведьмовское отродье?

Лучиана задушенно всхлипнула и поняла, что больше не может сдерживать рыдания. Слезы потекли по щекам. Совет мог приговорить либо к изгнанию, либо к казни. Никаких законов она не нарушала, вот только ритуал прошел не так.

— Ч-что произошло? – Она давилась слезами и дрожала от страха, ей показалось даже, что она чувствует запах гари и паленой плоти, но, верно, это были свечи, оплавившиеся от гнева отца и наложившиеся на страшные картинки воспоминаний когда-то увиденной казни на площади.

— Ты – артефактор, – ответил Джаккомо, и слова прозвучали тяжело и многозначительно в наступившей тишине.

Неужели ее могут сжечь из-за того, что она смогла каким-то образом поместить в бусину своего ожерелья ту крохотную искорку, невесть как сформировавшуюся от одной ее воли и ощущения мира вокруг?

— Мама… – прошептала Лучиана, оседая на пол в объятиях матери, представляя как пинками и тычками ее, босоногую и в одном только нижнем платье, заставляют выйти на площадь, где уже ждет сложенный огромный костер и столб, к которому ее привяжут. – Мамочка…

Она задохнулась от рыданий и, кажется, даже на мгновение потеряла сознание. Перед глазами все помутилось и поплыло, а под нос мать торопливо подсунула крохотный стеклянный флакончик с лимонным маслом. Он пах свежестью, теплом и лимонными рощами побережья, где они часто пережидали жаркие летние месяцы.

— Мне придется отвести ее в темницу. – Голос Джаккомо доносился словно издалека, как когда она ныряла в теплые морские волны, а он и Джованни, смеясь, звали ее с берега. – Иначе Суд Старейшин с радостью приговорит и меня.

— И ты позволишь им… – начал было Джованни, сердито хмурясь и сжимая кулаки, совсем как отец.

Но Джаккомо прервал его быстрым жестом, выглянул в коридор и, прикрыв дверь, сказал, понизив голос:

— Пока лучше сделать, как приказал отец. До слушания Старейшин с Лучиком точно ничего не произойдет, а за это время мы что-нибудь придумаем.

— Джаккомо… – прошептала мать, сжимая Лучиану в объятиях так, что она едва могла вдохнуть. – Пожалуйста…

— Джованни, останься тут. – Джаккомо уже все решил.

Лучиана знала этот уверенный собранный тон. Так старший брат говорил от имени семьи и всегда, когда отец давал ему поручения. Синьор Паццо – вот кем он был в этот момент. Он помог подняться ей на ноги уверенным жестом, как помогал подниматься всегда, и Лучиана мягко высвободилась из объятий матери.

— Все будет хорошо, мама. – Слова дались ей с трудом, потому что она сама в них не верила, и к тому же перемежались всхлипами.

Мать ей убедить точно не удалось. Она так и осталась сидеть на полу, парча ее пурпурного платья черным пятном растеклась вокруг хрупкой, словно мгновенно сломленной горем фигуры, и ловила золотом шитья отблески пламени из камина. Лучиана бросила последний взгляд на нее и Джованни, который показался ей неожиданно взрослым. Он кивнул, безмолвно прощаясь, непривычно хмурый, и опустился на ковер рядом с матерью, приобнимая и поддерживая.