Сезон штормов - Теа (Тея) Гуанзон Страница 114

Прошла целая неспешная вечность, прежде чем они ввалились наконец в свою комнату.

— Твой отец, – мрачно провозгласил Аларик, когда Таласин сгрузила его на край кровати, кое-как придав мужу сидячее положение, – негодяй.

— Весь в своего зятя – в этом отношении. – Таласин опустилась на колени между ног Аларика.

Муж издал сдавленный звук, будто подавился собственным языком, и только теперь Таласин осознала двусмысленность своей позы.

— Ни-ког-да! – отчеканила она и принялась сдирать с ноги мужа левый сапог, чтобы у него не возникло ни малейших сомнений в ее намерениях.

Все случилось внезапно. Аларик качнулся вперед, взмахнув рукой. От кожи его исходил острый запах рома. Таласин, вскрикнув, отшатнулась, съежилась, вновь превратившись в ребенка, вскинув над головой руки, чтобы защититься от удара.

Но удара не последовало.

Когда она осмелилась наконец взглянуть на Аларика, то увидела, что он застыл – с рукой, зависшей в нескольких дюймах от второго сапога. Он просто хотел помочь ей снять его, а не…

Стук сердца постепенно унимался. Таласин чувствовала себя глупой и маленькой. И безнадежной – потому что поняла, что никогда ей не освободиться от бремени прошлого.

— Ты… ты что… – пролепетал Аларик, с трудом выдавливая слова. – Думала, что я… ударю тебя?

Таласин молчала. Долго. Достаточно долго, чтобы он понял, что ответ, пускай и невысказанный, был бы утвердительным.

— Я бы не… – Он бухнулся на колени и подполз к ней. Таласин выпрямилась, чтобы оттолкнуть, но он обнял ее за талию. – Тала, я никогда… – И уткнулся лицом в живот. – …никогда, кроме тренировок, – яростно выпалил Аларик. – Ни когда пьян, ни в нашей комнате…

— Знаю. – Она погладила мужа по мягким волосам в робкой попытке успокоить. – Пожалуйста, не говори никому… даже мой отец об этом не знает… но иногда… иногда я просто не могу справиться с собой. И нервничаю, когда люди пьют. Потому что там, в приюте, те, кто следил за нами… били меня и других детей, когда напивались.

Вздрогнув, Аларик стиснул ее крепче.

— Разум сам вспоминает. Но я знаю, ты бы не стал…

— Никогда, – повторил Аларик. – Назови имена, я найду их и заставлю заплатить…

— Вероятно, они все погибли в тот день, когда Кесатх атаковал Туканову Голову.

Он приподнял голову, и от этого движения рука Таласин соскользнула с волос мужа на щеку. Глаза его сверкали серебром Врат Теней и яростью, но Аларик лишь прижался к ее ладони.

— Хорошо.

Таласин следовало отчитать его, назвать чудовищем. Столько людей погибло, когда появился их штормовик; она едва не погибла. Но его гнев на тех, кто скверно обращался с ней, был подобен пению сирены, ублажая мстительность, напоминая о том, что все, кто обижал ее, давным-давно сгнили под слоями пыли и обломков, а она все еще жива.

И, возможно, это и ее делало чудовищем.

«Что значит одна ночь безразличия к другим людям? – мятежно спросила себя Таласин, поглаживая подушечкой большого пальца щеку мужа. Она несла это бремя с пятнадцати лет, с первого проявления Светополотна. И устала прощать прошлое. – Что значит одна ночь? Завтра я снова буду хорошей».

Она отвела Аларика обратно в постель. Укрыла, подоткнула одеяло. Он лежал совершенно неподвижно, словно боялся сделать резкое движение, которое могло ее напугать. Раньше Таласин восприняла бы это как жалость – и разозлилась. Но теперь видела разницу между жалостью и сопереживанием.