Докторша. Тяжелый случай - Наталья Шнейдер Страница 108

Я пододвинула к себе чистый лист бумаги.

'Милостивый государь Иван Петрович.

Препровождаю вам тексты пригласительных билетов к предстоящему масленичному балу в доме губернатора. Поскольку клише с нашим гербом и вензелями благополучно хранятся в вашей мастерской еще с рождественских празднеств, я полагаю излишним утруждать вас расчетами за их повторное изготовление.

Уверена, что ваше давнее и плодотворное сотрудничество с нашим домом позволит вам определить справедливую цену за сию работу — полагаю, не менее чем на четверть скромнее прошлогодней.

Сроки в этот раз весьма стеснительны — три дня. Ежели столь поспешное исполнение заказа доставит вашей уважаемой типографии малейшее неудобство, прошу вас не обременять себя ответом. Не получив его до вечера, я буду вынуждена передать списки господину Лерхену, чья новая машина, как говорят в свете, способна творить чудеса скорости и которому, несомненно, будет лестно послужить губернаторскому дому.

С совершенным почтением,

А. Дубровская'.

Я перечитала текст, мстительно улыбнулась и присыпала его песком.

Никаких грубостей, исключительно забота о «неудобствах» почтенного купца. Вот только ни один нормальный коммерсант не отдаст статусный, имиджевый заказ конкуренту с новейшим оборудованием. Он проглотит эту изысканно упакованную пилюлю, будет скрипеть зубами, лично потеть над прессом ночами, но отпечатает все в срок и в лучшем виде. А заодно популярно объяснит нашей экономке, что благодарности от него за этот заказ ей больше не видать.

Я подсушила записку, запечатала и уже потянулась к колокольчику, чтобы позвать Марфу.

Дверь в спальню распахнулась, резко, так что ручка глухо влетела в стену.

Я замерла с колокольчиком в руке.

На пороге стоял Андрей. В расстегнутом домашнем сюртуке. С посеревшим — как бывает перед самым обмороком — лицом. В руках — листы моей записки по винам.

Что в ровных столбиках цифр могло довести губернатора, повидавшего многое, до предобморочного состояния?

Медленно, чересчур аккуратно Андрей закрыл за собой дверь и задвинул задвижку. Несмазанное железо проскрипело оглушительно громко.

По спине пробежал холодок. Мои пальцы разжались, колокольчик с тихим звоном опустился на сукно стола. Муж, запирающий дверь с таким выражением лица, — не к добру. Совсем не к добру.

Андрей шагнул к столу. Положил передо мной мои расчеты. Край листа смялся, будто его скомкали в пальцах. Наверху размашистым, злым почерком было написано: «Утверждаю», а ниже: «Изыскать средства на закупку российских вин впрок на три года».

Кажется, это не обморок. Кажется, Андрей взбешен — не тем «горячим» гневом, от которого взлетает давление у человека и лопаются барабанные перепонки у окружающих. А тем ледяным, жутким гневом, от которого сам человек белеет, и окружающие вспоминают молитвы.

И смотрел он на меня так, будто я была внезапно ожившим препаратом из кунсткамеры, которому немедленно нужно загнать осиновый кол в сердце.

— Блестяще, Анна, — сухо и бесцветно произнес он. — Просто блестяще.

Я вцепилась в колокольчик — единственный более-менее тяжелый предмет, оказавшийся под рукой. Глупо. Но дотянуться до мраморной чернильницы я не успею.

Он оперся костяшками на край стола.

— Я почти убедил себя, что твои рассуждения об анатомии и электролитах — случайность. Инстинкт самосохранения вытащил из твоего мозга те знания, которые ты успела услышать из наших разговоров. — Он невесело хмыкнул. — Точнее, из моих монологов. Животный страх творит чудеса. Но это…