Переезд - Андрей Посняков,Тим Волков Страница 107

— Что, прямо сейчас⁈ — удивленно воскликнул Иван Павлович, поглядывая в окно, за которым уже царила ночь.

— Там очень тяжелые больные, — совсем тихо произнес профессор. — Некоторые и до завтра уже не доживут. На вас вся надежда.

Пришлось идти.

Они вышли из кабинета и направились в палату. Иван Павлович шел, смирившись с предстоящей бессонной ночью и уже обдумывая, какую именно марку стали можно считать наиболее биосовместимой в этих условиях, и где раздобыть хотя бы несколько килограммов тантала для экспериментов. Одна битва постепенно перетекала в другую, и на этот раз его оружием должен был стать не шприц с антибиотиком, а скальпель и кусок холодного металла.

* * *

Госпитальный коридор казался бесконечным. Профессор Воронцов шел быстрым, энергичным шагом, его белый халат развевался, и профессор походил на какого-то супергероя из комиксов. Иван Павлович едва поспевал, чувствуя, как усталость от заводских забот накатывает новой волной, теперь уже — хирургической.

— Вот они, коллега, — Воронцов распахнул дверь в большую палату, где в несколько рядов стояли железные койки. — Цветы войны. Самые сложные случаи.

Воздух здесь был густым и тяжёлым, наполненным тихими стонами, прерывистым дыханием и тем специфическим запахом гниющей плоти и антисептиков, который Иван Павлович ненавидел всей душой.

Они подошли к первой койке. Молодой парень, бледный как полотно, с заострившимся носом, смотрел в потолок стеклянными глазами. Его левая нога ниже колена была забинтована в неуклюжий, просочившийся сукровицей кокон.

— Красноармеец Степанов, — тихо, для одного Ивана Павловича, пояснил Воронцов. — Осколочное ранение голени. Раздроблена малоберцовая, большая берцовая — по типу «бабочки». Пытались репонировать в полевом лазарете, но… — Он многозначительно хмыкнул. — Теперь вторичное смещение, начинается нагноение. Ампутация — вопрос двух-трёх дней.

Иван Павлович кивнул, молча поднял температурный лист. Лихорадка. Организм проигрывал битву.

— Что скажете? — с другом сдерживая любопытство, спросил профессор.

Иван Павлович не ответил. Вместо этого аккуратно размотал бинт. Картина открылась безрадостная: нога распухшая, синюшная, с несколькими зияющими ранами, из которых сочился гной. Но самое страшное было видно на свежей рентгенограмме, которую профессор достал из картонного футляра — кость была разломана на несколько крупных осколков, беспорядочно наложившихся друг на друга.

— Так… понятно… Следующий, — сдавленно сказал Иван Павлович, не в силах больше смотреть на мучения юноши.

Вторым был мужчина постарше, с обветренным, осунувшимся лицом. Он лежал, сжимая зубы, но в его глазах стояла не боль, а какая-то обречённая ярость. Его бедро было неестественно вывернуто и укорочено.

— Командир взвода, Кожемяко, — отчеканил Воронцов. — Пулевое, бедро. Пуля прошла навылет, но кость… — Он провёл пальцем по снимку, где бедренная кость была расколота вдоль, как полено. — Интерпозиция мягких тканей. Самостоятельно не срастётся. Классический случай для штифта.

Третий пациент был без сознания. Юное, почти детское лицо, покрытое каплями пота. Правое предплечье — сплошная грязная повязка.

— Снайпер. Безымянный, документов при нём не было, — голос Воронцова дрогнул. — Мина. Лучше бы убило сразу. Лучевая и локтевая кости превращены в мелкую крошку на протяжении семи сантиметров. Кисть висит на лоскутах.