Хозяйка жемчужной реки - Ольга Иконникова Страница 104

Поскольку дом был еще не продан, мы имели право забрать отсюда то, что пожелали бы. Но много ли увезешь на почтовой карете? И мы пытались запихнуть в саквояжи и дорожный сундук хотя бы то, что было особенно дорого нам.

Юлия Францевна сняла со стены портрет дочери и, вынув его из рамы, запаковывала его, украдкой вытирая слёзы. Ходили с хмурыми лицами и Таня с Варей.

А слуги и вовсе ревели, не таясь. Перед ними мне было особенно стыдно. Я дала им столько денег, сколько смогла выделить из своего скромного бюджета. Но насколько им хватит этого? Смогут ли они найти работу потом?

Наконец, вещи были собраны, а у крыльца уже стояла почтовая карета. Дубинины не постеснялись приехать сюда прямо с утра — наверно, боялись, что мы перед отъездом решим тут что-то попортить. И теперь они сидели в гостиной с видом победителей. И громко обсуждали те переделки, которые велят тут произвести, как только договор будет подписан.

Сундук погрузили в карету, туда же были снесены все саквояжи и шляпные коробки. Мы вышли на крыльцо. Слёзы застилали глаза так, что я почти ничего не видела. Погладила по голове Глашу Меньшую, обняла Глашу Большую.

— Катенька, ты погляди-ка! — вдруг тронула меня за руку Алябьева.

Я шмыгнула носом, вытерла слёзы, подняла голову. И ахнула — неподалеку от крыльца стояла целая толпа народа. Не сразу, но я разглядела среди находившихся там людей Глашину маму, Ефима Ильича Коковина, Прокопия Емцова и еще нескольких жемчуголовов и их жен и детей. Они пришли сюда за несколько верст со всех окрестных деревень

И это скупое, вот так вот, безмолвно высказанное «спасибо» тронуло меня до глубины души. И я снова расплакалась.

А потом мы услышали ржание лошадей, и прежде, чем я успела понять, откуда оно доносилось, из-за поворота на идущую ко крыльцу дорогу выехал экипаж, который невозможно было не узнать. Это был дормез, запряженный четверкой серых в яблоках коней.

Толпа расступилась, и когда из экипажа выскочил его сиятельство, я застыла, боясь поверить в то, что он действительно вернулся.

Я напряженно вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, как друг он приехал или как враг. Теперь я уже не доверяла никому.

А он, посмотрев сначала на нас у почтовой кареты, на крестьян, а потом и на по-хозяйски стоявших на крыльце Дубининых, громко спросил:

— Могу ли я узнать, что здесь происходит?

Я от волнения не смогла произнести ни слова. А вот Евгения Васильевна торопливо принялась объяснять.

— Как мы рады видеть вас, ваше сиятельство! Что же вы не сообщили нам о своем приезде? А Екатерина Николаевна с семейством в Архангельск уезжают. Она, знаете ли, решила, что ей в Онеге скучно и холодно. Да и что, в самом деле, молодой даме делать в такой глуши? Так что дом свой она нам продать изволит.

— Дом продать? — переспросил он.

И на его красивом лице отразилось столь явственное удивление, что я поняла — он ничего не знал о действиях Дубининых. И мне сразу стало легче дышать.

— А с чего бы Екатерине Николаевне продавать дом именно сейчас, когда я привез из столицы документы, что договор аренды земли теперь уже заключен на ее имя?

Я совсем по-детски шмыгнула носом. Это было неприлично для благородной дамы, но мне почему-то совсем не было за это стыдно. Я прислонилась к плечу Алябьевой, потому что боялась упасть.