Сезонные страхи - Шеннон Макгвайр Страница 102

(В голове у Гарри слово «алхимик» и слово «волшебник» уже почти неразличимы, одно сливается с другим, как краски на палитре. И он не так прав, как ему бы того хотелось, и не так ошибается, как с радостью заметила бы Джек, а значит, вреда никакого. Во всяком случае, пока. Меняется не только Мелани, просто семена, из которых вырастет трансформация Гарри, были посажены не человеческой рукой и, как им и положено, скрываются гораздо глубже.)

Гарри выруливает с парковки, где собирался оставить машину на ночь, и едет в сторону шоссе. Позади в мотеле загораются огни, появляются люди, будто мир все это время оттягивал неизбежное, чтобы они успели улизнуть, как воры в ночи. Гарри не нравится эта мысль. Но нравится или не нравится – правды все равно не изменишь. Если бы можно было изменить, ничего этого сейчас бы не было: Гарри сидел бы дома в Портленде после субботних танцев с Мелани и не колесил бы по этой глуши, следуя указаниям малявки, которая тыкает пальцем в заезд на шоссе.

Гарри выезжает на шоссе, и машина вливается в поток других, и вот уже никого нет; больше этому городу нечего им предложить.

Пока они шли, в пещере, в начале такой темной, становилось все светлее, жемчужно-серые сумерки перешли во что-то гораздо больше похожее на розоватое предрассветное сияние, будто где-то вдалеке солнце серьезно обдумывало, не взойти ли ему. Они шли, и сияние перешло в зарю, внезапно наполнив пещеру мягким светом, и стали видны все до единой пляшущие в воздухе пылинки, поднятые их шагами, эти пылинки получились из мела, песка, остатков раковин давно почивших морских созданий и теперь учились своими драгоценными силами пускаться в пусть и недолгий полет.

Засмеявшись, Циб стрелой помчалась к большой арке, вырезанной в стене пещеры. Остальные поспешили следом, Девочка-ворона снова рассыпалась птицами – так не терпелось ей посмотреть, чтó там, и вот все выскочили под яркие теплые солнечные лучи на берег моря. Перед ними был пляж со сверкающим, словно глазурь на рождественском печенье, девственно-белым песком, простирающийся влево и вправо до самого горизонта, впереди он уступал место накатывающим друг на друга волнам беспредельного моря цвета индиго. Вода казалась теплой и ласковой; гладя песок, она будто шептала: «Да, детки, милые детки, да, милые детки, идите сюда, идите поплавайте, идите поплавайте, искупайтесь вместе с сиренами и морскими феями, со всеми дивными созданиями, которые тешит и тащит вода. Идите, детки, идите».

– Слышишь? – спросил Эйвери. Его неожиданно охватила тревога, и он подвинулся к Циб.

Пусть она была шумной и дикой и не понимала, как важно до блеска начищать свои ботинки, но происходила из того же обычного городка и знала, что океану не положено разговаривать. Уж точно не так отчетливо, не так ослепительно, обжигающе настойчиво.

– Оно хочет, чтобы мы пошли купаться, – мечтательно ответила Циб. А потом потрясла головой и бросила на Эйвери быстрый тревожный взгляд. – Как оно может чего-то хотеть? Это же море. Морю не полагается ничего хотеть.

– Это Солистое море, – объяснила Нив. – Тут-то и схлестываются Король Пентаклей и Король кубков. Это самая настоящая граница между их владениями.

– А почему из-за этого вода умеет говорить? – спросил Эйвери. – Воде говорить не положено.

– У Короля кубков теперь есть Паж застывших вод, а раньше у него была Госпожа соли и скорби, – ответила Нив. – Она покровительница моего города. Все горожане ее любят, а она любит нас, пусть даже больше не может выбраться из моря, чтобы с нами говорить. Мы все знаем, что это Паж виновата в том, что она потеряла корону и собственную прекрасную шкурку, но не можем этого доказать, потому что не можем отыскать ее косточки.

– А кто-нибудь сказал об этом Королю? – спросила Циб.

Девочка-ворона снова соткалась перед ними из вихря птиц, которые слетались в нее, пока вместо многих созданий не осталось одно.

– Ему все равно, – сказала она, и в голосе ее было больше печали, чем обычно. – У него есть Паж, а она не подвергает сомнению желания Короля, не просит его не творить те ужасные вещи, которые ему кажутся приятными. Может, они и приятны – ему. Не знаю. Я просто девочка-ворона, у меня даже имени нет, а имена меняют все.

А. Дебора Бейкер, «Вдоль Солистого моря»