Докторша. Тяжелый случай - Наталья Шнейдер Страница 101

Степан еще раз огляделся.

— Стол передвинем. Однако зеркал у нас не так много. Я бы предложил добавить их в бальной зале. Там должно быть светло и празднично.

— А не знаешь ли ты, у кого можно занять зеркала на денек-другой?

— Прошу прощения?

— У вас, слуг, свои связи куда лучше, чем у господ. Вы знаете, где господа поссорились, а где помирились, еще до того, как сами господа это устроят.

Степан остался невозмутим, но во взгляде промелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Барыня перестала считать прислугу говорящей мебелью. Наверное, в этом есть и его, Степана, заслуга.

— Можешь ли ты попросить своих знакомых об одолжении? — спросила я. — И если можешь, то что оно будет стоить нашему дому?

Он молчал чуть дольше, чем нужно было для простого «да» или «нет».

— Устроить можно, за малую мзду для тех, у кого мы эти зеркала будем просить. У кого именно — не стоит вам в голову брать. Однако я должен спросить дозволения у Андрея Кирилловича.

— Разумеется, — кивнула я. — Вернемся к буфетам.

Я с сожалением отлепилась от дверного косяка и прошла через весь большой зал к противоположной двери, между ним и столовой.

— Буфетный стол здесь, как всегда, — указал Степан.

И вот у этого буфета — с холодными закусками — как раз таки и будет толчея. Многие кавалеры, вроде Петра Семеновича, приезжали на балы не танцевать, а как следует поесть. И плевать им, что хозяину дома приходится отдуваться за себя и за того парня, следя, чтобы дамы не оставались стоять у стеночки слишком долго.

Значит, надо сделать так, чтобы толпиться у стола было неудобно. И ковыряться, выбирая блюда, тоже.

— Давай разделим столы. На одном закуски, на другом вина. И за столом с закусками поставим самое большое зеркало.

— Прошу прощения? — поднял брови Степан.

— Ну смотри. Кавалер тянется за очередной закуской и видит свое отражение. Хорошо освещенное. Крошки на усах, лоснящиеся щеки… и тут понимает, что видит это не только он.

Камердинер закашлялся в кулак. Обжорство — грех, и неважно, что при традиционном русском гостеприимстве избежать его практически невозможно. Обжорство публичное — верх неприличия. Увидеть себя со стороны в момент «грехопадения» и осознать, что видят это и все, кто рядом…

— Сделаем-с, — сказал Степан.

— А чтобы кавалерам не было возможности окапываться у стола, набирая полные тарелки закуски, уберем тарелки вообще.

— Помилуйте, Анна Викторовна, как им кушать прикажете? С салфетки?

— Канапе на шпажках, тарталетки, волованы. Все на один укус.

— А дамы?

— Да, ты прав, — пришлось признать мне. Привыкла, понимаете ли, к торжеству феминизма, когда дамы не только сами себе закуски берут, но и за кавалерами ухаживают. — Значит, тарелки, но надо сделать так чтобы можно будет быстро положить и отойти. Впрочем, об этом я с Тихоном поговорю. Скажи мне лучше, много ли приходящая прислуга ворует вина?

Степан нахмурился.

— Следим по мере сил, но долго ли в суете бутылку под фрак сунуть да отлучиться, чтобы приятелю передать? Воруют. Сколько именно — не могу сказать.

Я кивнула. Воспитывать нанятых на один вечер людей бесполезно, взывать к их совести — тоже, они считают это не кражей, а чаевыми. Но одна бутылка шампанского стоит четыре рубля, и сколько из них не выпьют, а вынесут — вопрос.