Хозяйка старой пасеки 4 - Наталья Шнейдер Страница 88

Обратная дорога слилась в одно мутное пятно. Кажется, я задремала, привалившись к борту телеги. Кажется, Герасим накрыл меня своим армяком. Не помню.

Очнулась я, когда телега остановилась у ворот.

Светало. Небо на востоке наливалось розовым. Из конюшни донеслось негромкое ржание.

— Никак Орлик господина исправника, — заметил Гришин.

Сердце подпрыгнуло.

Дверь дома отворилась, и на крыльцо вышел Стрельцов. Без мундира, в одной рубашке, будто только встал. Или не ложился вовсе.

Он увидел меня — и замер. Его губы дрогнули. Он шагнул вперед, потом остановился, вспомнив, что мы не одни.

Я соскочила с телеги, не дожидаясь, пока мне помогут. После тряски в телеге земля показалась неустойчивой, будто палуба корабля. Я невольно пошатнулась, выставив руку чтобы сохранить равновесие. Стрельцов дернулся мне навстречу, и это его движение, его взгляд удержали меня лучше любой опоры.

Его глаза — теплые, встревоженные, родные — были совсем близко. На миг я забыла обо всем: о нападении, о трупе, о крике матери из чужой памяти. Только он. Только мы.

Потом его взгляд скользнул в сторону — к Гришину с перевязанной головой. К моим рукам.

Я опустила глаза. Кровь на манжетах. Засохшая, бурая.

Лицо Стрельцова изменилось. Окаменело.

— Что случилось?

И тут меня накрыло.

Все, что я держала внутри: страх, ярость, чужая память, крик матери, распухшее лицо мертвеца — все это хлынуло наружу. Колени подогнулись. Я услышала собственный всхлип, будто со стороны,и в следующий миг уткнулась лицом в рубашку Кирилла.

Он пах кожей и дорожной пылью. И немного — лошадью.

Его руки скользнули по моим плечам, спине, проверяя, не ранена ли я. А потом он стиснул меня так, что перехватило дыхание. Под моей щекой, прижатой к его груди, колотилось сердце, гулко и тяжело. Я продолжала рыдать — некрасиво, всхлипывая и шмыгая носом.

— Я здесь, — тихо приговаривал он. — Я здесь, Глаша. Все хорошо.

Неправда. Ничего не хорошо. Но его голос, его руки, его тепло стали тем якорем, за который я уцепилась, чтобы прийти в себя. Усилием воли скрутила слезы.

— Прости.

Он подхватил меня на руки — я даже не успела запротестовать — и понес в дом. Где-то за спиной хлопали двери, раздавались голоса. Дом просыпался.

— Боже праведный! — ахнула Марья Алексеевна, появляясь на лестнице в ночном чепце. — Что стряслось?

— Напали на дороге, — коротко ответил Гришин.

— Глафира Андреевна цела?

— Цела. — Я всхлипнула.

— Страху натерпелась, бедная. — Это снова пристав.

— Кирилл! — Варенька выскочила из своей комнаты, на ходу запахивая халат. — Глаша! Ты ранена?

— Не моя кровь, — выдавила я.

Стрельцов осторожно опустил меня на диван. Его руки задержались на моих плечах — на миг, не дольше.

А в следующее мгновение его оттеснила Варенька, сунув мне под нос нюхательные соли.

— Убери это! — Я попыталась оттолкнуть ее руку.

— И правда, убери, графинюшка. — Марья Алексеевна привычно перехватила командование. — Глашенька наша не из тех, кто в обмороки падает.

Я нервно хихикнула.

— Граф, не стой столбом и не смущай барышню. Мы о ней позаботимся. Варенька, чаю! Горячего, с медом. И прикажи воды согреть — умыться.

Варенька умчалась.

Меня повели в спальню. Я шла как во сне, позволяя себя вести. За стеной слышались голоса: Гришин докладывал, коротко и четко. Слов я не разбирала, только интонации. В ушах стоял тонкий, назойливый звон, мешая слушать. Потом — голос Стрельцова, резкий: