Блюз серых лисиц - Елена Владимировна Добрынина Страница 217

Он говорил горячо, увлеченно, как тот, кто долгое время был вынужден молчать, но раз за разом повторял эти слова в мыслях. Я рассеянно смотрел на него, отмечая темно-серые с лиловым одежды и серебряный венец с куда меньшим количеством звезд и куда большим – шипов, чем у госпожи.

— Рад за тебя. – Откровенное, неприкрытое вранье. Я и сам не знал, что могу говорить так холодно и зло. – Только вот беда: я не твой ненаглядный Крысолов. И никогда им не стану. Так что, выходит, твои жертвы были напрасны.

Я видел, как дернулись зрачки в его глазах, как искривилось от боли лицо, словно по нему стегнули кнутом. Он вскинул руку, желая возразить – и промолчал. Чувство вины – жестокий страж, не позволяющий и слово сказать в свою защиту, это я и сам не так давно испытал на собственной шкуре.

— Наверное, я должен быть истово благодарен тебе за все... Но, увы, не могу, – продолжил я вонзать острые лезвия слов, зная, что каждое из них легко достигнет цели, безошибочно выбирая те, что причинят больше страданий. – Как по мне, ты еще хуже Гвидиона. Он, по крайней мере, не прикрывался высокопарными фразочками. Я жалею, что встретил тебя. Никогда и ни о чем так не жалел...

Договорив, я встал и направился к выходу. Донни сделал странное заторможенное движение, будто тоже собирался подняться, но передумал – понял, наверное, что его общество для меня сейчас – то же самое, что кипящее масло для получившего обширный ожог. Так и сидел безвольной куклой, надломленным манекеном – и только глазами за мной следил. А может и нет.

Мне не было до этого дела. Уже не до чего не было дела. Все, чего я хотел, – убраться отсюда подальше. И не важно, куда.

Строго говоря, в таком настроении прокладывать тропы не рекомендуется. Может занести в такие дебри, что не рад будешь. Но на этот раз мне повезло: набережная озера Мичиган – далеко не худший вариант для побега. Даже не смотря на сбивающий с ног ледяной ветер – частое явление в холодное время года в Чикаго. Сейчас он оказался как нельзя более кстати.

Действие милосердной, притупляющей боль душевной анестезии закончилось. И я проклял все на свете. Оживающие, травмированные участки дергало и жгло нестерпимо. Та брешь, та дыра в груди, которой я разжился, была выжжена огнем, и теперь края этой раны тлели, расходились в стороны все больше и больше, так, что меня неминуемо утянуло бы в эту темную злую бездну.

Шквалистый пронизывающий ветер приносил облегчение. Вцепившись руками в трос, натянутый городскими службами, чтобы таких как я, любителей прогулок, не сдуло ненароком, я полной грудью вдыхал влажный зимний воздух, пока все тело не выстудило, не продуло насквозь, а внутри вместо ярости и боли не установилась гулкая звенящая пустота.

Потом я бродил по улицам. Просто шел, куда глаза глядят, лишь бы идти. Я снова и снова прокручивал в голове слова Донни, снова и снова сыпал соль на свежую рану, находя в этом странное удовольствие. Я не замечал ничего вокруг. И, похоже, в какой-то момент нарвался на промышляющую в темных закоулках банду уличных шакалов. Те пытались припугнуть меня ножами, но я даже отвлекаться не стал – не до них, – просто посмотрел мрачно, отмахнулся, спуская на досадную помеху языки плотного серого тумана – и пошел дальше, с удовлетворением слыша за спиной приглушенные крики ужаса.