Клятва и клёкот - Диана Чайковская Страница 134

— Тебе надо повидать Матерь, – объяснил чародей. – Хорошему правителю, княжна, должно быть человеком лишь наполовину.

Эти слова больно резанули по груди и выпустили волну гнева. Она хотела мигом соскочить с волчьей спины, и неважно, что вокруг – озерная гладь да березы. Уж как-нибудь выберется! Но Лихослав, словно разгадав замысел Марьи, подпрыгнул и побежал еще быстрее.

Очи его загорелись пламенем, шерсть вздыбилась, а в лапах стало еще больше мощи. То ли нелюдская земля наделяла чародея силой, то ли он сам ворожил, выхватывая силу изнутри кусками, и ударял ее потоком, чтобы подчинить ветер всякий раз, когда прыгал.

Марья испуганно затихла. Поняла, что она в лапах зверя, лютого, бесстрашного, бешеного. Такой убьет и не пожалеет, если захочет. Уж лучше не перечить и подождать, а там видно будет.

Она прильнула к спине волка всем телом, надеясь удержаться как можно дольше. А тот и не думал замедляться – в три прыжка миновал озеро и понесся подальше от берега, к темным громадным деревьям. Их имен Марья не знала. Пропал снежный покров, сменившись сырой землей, из-под которой торчали серые корневища. Они вились, переплетались как нитки на рушнике. Одни напоминали горбунов, другие – терем Лешего, с хлевом, баней и конюшней.

Пахнуло прелой листвой. Кажется, здесь княжила поздняя осень – та, что не оставляет надежды и вынуждает прощаться с теплом на долгие месяцы. Она ввергала людей в отчаяние и напитывалась им, а после уползала на край всех княжеств, туда, куда не доезжает улыбчивый Хорс.

— Мокошь-матерь! – прошептала Марья. Имя богини защищало от всякой нечисти не хуже полыни и крапивы.

— Не поминай ее, – рыкнул Лихослав. – В этих землях правит инаясила.

Волк замедлился и теперь лениво шагал по мрачной, непроглядной чаще, которая, казалось, состояла из одних чудовищ. Куда ни глянь – увидишь хмурого духа с лиственной бородой и зубами-шипами.

Марье неистово захотелось отправиться к чурам на время, лишь бы убраться отсюда, но деваться было некуда. Темный лес постепенно расступился перед Лихославом и даже показал тропку, уже не ленту – едва видимую нить, за которой, должно быть, их ждала богиня.

Волк принюхивался и шагал осторожно, Марья сидела ни жива ни мертва – саму себя позабыла от страха. Сердце стучало в пятках, голова наполнялась тяжестью, будто изба кузнеца. Сквозь растущий ужас она слышала зов. Неясный, звонко журчащий, он усиливался с каждым шагом зверя, словно подсказывая: они оба на верном пути и совсем скоро столкнутся с собственной долей лицом к лицу.

«Мои дети,– шептали оголенные кроны женским голосом. – Кровь от крови, капли от моря… Нашли! Нашли путь в родной дом!»

3

Про княжну, что проскакала верхом на волке в одной рубахе, растрепанная и с «нелюдскими очами» не слышали только глухие. Весь посадский терем стоял вверх ногами и говорил о добрых и недобрых знаках. Растерянный воевода приказал привести Зденку и Дербника, чтобы расспросить про Марью и Лихослава.

Их усадили за стол и принялись кормить-поить. Вопросы летели стрелами, один за другим. Дербник пил квас и отвечал нехотя, Зденка пожимала плечами, мол, ничего я не видела, лишь защищала княжну от всяких мужиков. Даже врать не приходилось.

Напросившийся Горыня сидел в стороне. Вот он наверняка знал больше остальных, но притворялся немым. Любопытно, кому служил? Лихославу? Пугачу? Совету? Ай, все равно что вилами по воде водить!