Латтанский трон - Екатерина Парканская Страница 105

Все вокруг будто размывалось – фрески, мозаики, орнаменты. Остались только я, он и осознание того, как далеко все зашло.

— Сколько дней? – спросила я наконец.

— Лишь четыре, – спокойно ответил он.

Я переступила с ноги на ногу. В теле поселилась слабость, как после болезни. Четыре дня – а казалось, прошла вечность.

Он вновь опустил взгляд на свиток. Молчание тянулось, как нить, готовая порваться. Минута. Вторая.

— Должно знать, – наконец сказал он, – что война общепринята, что вражда есть δίκη[32] и что все возникает через вражду и взаимообразно.

Я знала, что он имеет в виду. Улавливала каждый слой его мысли, для этого отец и приставил ко мне Онесикрата. Но знание не помогало проглотить страх и унижение, которое я испытывала. Я сглотнула. Сжала кулаки. Подошла к нему вплотную, не отводя взгляда от его лица, хотя каждая часть моего тела сопротивлялась.

Он не шелохнулся. Смотрел сквозь меня – как будто я была призраком, которых он привык отпускать. Но временами взгляд все же фокусировался, и в эти мгновения я ловила себя на мысли, что все еще боюсь. Он казался почти умиротворенным – словно все уже было решено.

Я опустилась на колени и низко склонила голову, будто он все еще был императором. Кровь стучала в висках.

— Прости меня, отец, – прошептала я, борясь с тошнотой. – Во имя богов, прости меня. Дочерь свою. Кровь свою.

Я коснулась лбом его ноги, и он позволил этому случиться. Услышала, как он медленно сворачивает свиток – пергамент зашуршал, как сухие листья. Он положил его на резной столик и глубоко вдохнул.

— Дочь, – сказал он тихо, и его голос стал не таким, каким он звучал на собраниях Сената или перед легионами. – Я не говорил тебе этого. И матери твоей – нечасто. Но вы моя семья. И я люблю вас. Не меньше, чем свою страну.

Он положил ладонь мне на голову, гладя мои влажные волосы. Я не дрогнула – не могла себе позволить, хотя все внутри противилось этому.

— Я прощаю тебя. Конечно, прощаю. Я хочу, чтобы ты была в безопасности.

Он крепко взял меня за подбородок и заставил поднять лицо. Его пальцы были холодными, сильными и шершавыми. Не моргая, я смотрела в его глаза – темные, бездонные. Ничего не ощущала – только гул в ушах. Он наклонился и, почти не касаясь, поцеловал меня в лоб. Так он не делал никогда.

— Отправляйся в Роул, пока все не кончится, – сказал он. – Сегодня же отдам приказ.

Мое сердце обожгло холодом.

— Отец, нет, прошу! – Я вцепилась в его тунику, сжала ладонь на его колене. – Прошу тебя, дай мне… исправиться. Дай мне доказать свою верность. Я погибну там в бездействии… Я умру, отец, прошу.

Он смотрел на меня с легкой усмешкой. В глазах проявилось узнавание.

— Как же ты похожа на меня, Наура, – пробормотал он. Его голос вдруг стал почти отеческим, и это ранило меня сильнее, чем равнодушие.

Он встал и поднял меня с колен. Мир качнулся, в глазах потемнело от волнения.

— Familia supra omnia[33]. – Отец произнес эту фразу, как клятву. – Я дам тебе шанс.

Он подал мне руку и повел к двери. Кивнул стоявшим в коридоре преторианцам – те поняли без слов. А сам, не попрощавшись, исчез в библиотеке, растворившись среди теней и запаха пыльных свитков.

— Куда мы направляемся? – спросила я.

Мужчины, конечно, промолчали.

Когда мы вышли из дома, закат уже окрашивал небо в цвет запекшейся крови. Дом отца, скорее всего, пожалованный ему, как наместнику Латтании, был построен со вкусом: мозаичные полы с охотничьими сценами, фонтаны в атрии, колонны из местного песчаника. Снаружи стояли в ряд облитые маслом факелы, горящие ровным пламенем. Три черных жеребца поджидали у мраморной лестницы, привязанные к постаменту со статуей богини Виктории.