Лагерь, который убивает - Валерий Шарапов Страница 25

— Рита, ахтунг.

Она вскочила, принялась одеваться:

— Что?

— Ненормальность. Взрослый в тяжелом состоянии.

— С клещом?

— Не знаю. Но говорят, ходили по лесу.

С одной стороны, облегчение — взрослый же, не ребенок. Завершив туалет, Маргарита поспешила на выход, и в глазах стояла тьма египетская — и от резких движений, и от недосыпа. А еще почему-то было мерзкое предчувствие огромной беды.

Лия на ходу докладывала:

— «Летчик-испытатель», Нестерова, три.

Ну вот. Какой противный, медный вкус во рту, такой густой, аж голос сел:

— Дом Тихоновых?

— Да. Новые хозяева, въехали неделю назад.

— Фамилия, возраст?

— Гулой, летчик, сорок пять лет. Температура сорок с хреном, помутнение сознания.

— И по грибы ходили?

— Жена говорит: ходили.

— Хорошо, — сказала Маргарита Вильгельмовна, — посмотрю.

— Я с тобой, — вызвалась Лия.

Туман стлался густой, как вата. Погрузились в полуторку скорой. Она, дребезжа всем, что еще не отвалилось, промчалась по молочной слоистости, и полудохлые фары выхватывали препятствия лишь тогда, когда они уже были под носом.

Весь поселок темный, лишь неуместно ярко блистало бывшее кузнецовское поместье. Там вновь строительство за забором: времянки-прожектора развешаны, как гирлянды на деревьях, оживленный галдеж. Переговаривалось, переругивалось множество людей, урчали какие-то механизмы, стоял деловитый стук, скрежет.

На Нестерова, три, было тихо. Калитка отворена, но в ней имела место не привычная вздорная Мурочкина фигурка, а эдакая кутафья[4] — невысокая, кругленькая, славная молодая женщина, глаза-плошки на лбу, полны страха и слез.

— Гулая, жена, — представилась она, зачем-то поправляя пышные волосы. — Наконец-то. Скорее, пожалуйста! Горит весь, а у него сердце, миокард. Опасаюсь…

Старуха Лия одобрила:

— Правильно делаете. Вместе не так страшно.

Тихоновых унесло невесть куда, вместе с ними — и все их вещи. Остались лишь огромный тяжелый обеденный стол и кожаный черный диван. Именно на нем больной и лежал, прикрытый клетчатым пледом. Шор спросила:

— Почему тут?

Гулая пояснила, жалко улыбаясь:

— Так приказал. Чтобы не в спальне, чтобы меня не заразить.

— Надя, кто? — спросил лежавший на диване. Голос надтреснутый, обессиленного человека, но командный.

Гулой, Александр Александрович, в сорока девяти воздушных боях лично сбил сорок самолетов плюс шесть в группе, летчик-ас, инженер, преподавал в ВВИА им. Жуковского.

Герой. Тень героя. Лицо — кость, обтянутая кожей, багрово-сизое, все лоснится от липкого пота, дыхание — с трудом, с хрипами. Весь окоченел, прямой, как бревно, лишь руки поверх одеяла скрючены сучьями, пальцы собрали в горсть плед. Маргарита Вильгельмовна, прощупывая пульс, обратила внимание на свежие, хоть и чуть застывшие порезы на предплечье:

— Что это у вас?

Жена ответила за него:

— Соседу помогал, оградку между участками поправить. Проволока спружинила — и вот.

«Плохо, плохо все. Очень высокая температура, веки прикрыты, глазные яблоки — это не глаза уже — стеклянные, зрачок на свет почти не реагирует». На белых губах пена, но они сухие, как бумага, и шелест слетел с них. Жена склонилась:

— Да, Саша?

Властный полутруп приказал:

— Отойди. — Но эта директива была последней внятной, далее он забормотал чуть слышно. Маргарита разобрала: — Черная, черная… дышать трудно.