Веронская насмешница - Кристина Додд Страница 19

Он с закрытыми глазами склонился ко мне и оказался близко-близко. Его ноздри подрагивали.

— Что вы делаете? – поразилась я. Его глаза резко открылись, и теперь мы смотрели друг на друга в упор. – Вы меня обнюхиваете? – Как-то это было уж слишком экстравагантно.

Князь не выпрямился и не подался назад.

— Я еще раньше заметил, что ваши волосы пахнут цветами.

— Цветами?

— Розами. Темно-красными. Такими, с бархатными лепестками.

— Темно-красными? Вы даже цвет знаете? – Потом я добавила: – Выходит, вы и прежде нюхали мою голову?

Я не знала, как реагировать. Яриться? Смущаться? Смеяться? Мне хотелось сделать все это одновременно.

— Сам не знаю, почему назвал именно этот цвет. Ваши волосы такие черные, что отливают синевой. Я видел их распущенными во всю их великолепную длину, припоминаете? В свете луны.

— Да, припоминаю. – Какое счастье, что мать заставила меня пообещать вести себя с безукоризненной вежливостью, иначе я врезала бы князю коленом между ног, уж больно неприятным было это воспоминание! – Каким пунктом в списке моих достоинств и недостатков шли сведения о том, что мои волосы пахнут темно-красными розами?

Вы же не забыли, мой благосклонный читатель, князь сам признался, что поступил именно так: составил список тех черт, которые сделают меня хорошей женой, и тех, которые могут этому помешать. Осуждать его за такой рациональный, логичный подход не имело смысла… но вы правы, читатель. Жизнью нашей семьи правили не богатство или роскошь, а вечная любовь.

Князь сказал:

— Люблю запах темно-красных роз. Он пробуждает во мне… темно-красную страсть.

Довольно загадочная реплика, да только сейчас, когда померк дневной свет и осенний вечер вступил в свои права, я много чего подметила. Пусть пребывание в доме Аквасассо оставило на Эскале множество шрамов, да и не уродился он, как уже говорилось, красавчиком, его большие глаза с тяжелыми веками были переменчивыми, будто море, и пленительная притягательность таилась в сосредоточенности их взгляда, устремленного сейчас… на меня. На меня, которая некогда чувствовала лишь жгучее унижение, оказавшись у всех на глазах в его ловко расставленной ловушке, а теперь вдруг вспомнила, как он усадил меня к себе на колени, обнял и целовал, пока я не перестала соображать, а под кожей вдруг не запылало, будто внезапно раскалилось, и вожделением не потекло по жилам серебро, бывшее до тех пор холодным и твердым.

Это вожделение не испарилось, как мне думалось раньше, в ясном свете дня, а лишь поджидало сумерек и возвращения вызвавшего его мужчины, чтобы растечься по кровеносным сосудам, по нервам, заставить мозг полыхать.

Князь поймал мое левое запястье, посмотрел на ладонь:

— Вы еще храните помолвочный поцелуй, который я вложил в вашу руку?

Я кивнула, ведь, по сути, именно этим поцелуем он скрепил нашу помолвку в ночь моего позора. Тогда он говорил, как восхищается моей отвагой и преданностью семье, готовностью на все, чтобы ее спасти. А потом поцеловал мне ладонь, согнул мои пальцы в кулак и попросил держать руку у сердца. К моему ужасу нянюшка однажды громко заявила при большом скоплении народу, что я и правда время от времени ни с того ни с сего прижимаю кулак к груди.

Князь склонился ко мне ближе, его дыхание легким перышком коснулось кожи.