Лагерь, который убивает - Валерий Шарапов Страница 15

— Полный карантин! Валите со своими корзинами, нанесете клопов!

Измученная «родственница» умоляла:

— Тетенька, мы же местные, нам бы домой.

Но тетка Анна была непоколебима:

— Прочь от огородки!

По счастью, подоспел на смену Акимов, вызволил и Луганского, и «родственницу». Ох и устроил генерал уже Сорокину, вспоминать больно: что за самодеятельность, махновщина, под трибунал и прочее.

И пусть самодеятельность, самоуправство — только сработало. И красные волчьи флажки, и рассказы тех, кто уже выписался, и слухи, которые распускали тетки, — все вкупе так подействовало, что за следующие несколько дней грибников не поступало.

Потом опять началось, начали поступать ребята — хотя родители клялись, что в лесу ни они, ни дети не были.

— Укусы-то вот они, — указала Шор, — где держите верхнюю одежду?

Разумеется, держали в общем коридоре, а в коридоре на этаже восемь комнат, и в каждой минимум по пять человек, и кто из них ходил по грибы — неведомо.

Старуха Лия зудила слепнем: запасов препаратов нет, на парах работаем. А тут еще среди ночи нагрянула Введенская с Сонькой. После осмотра кончилось терпение Маргариты:

— Тебе что, больше всех надо?!

Ибо мелкая была вся в прыщах, причем ни температуры, ни жара, ни помутнения рассудка у нее не наблюдалось — в отличие от мамы. Та точно была готова окончательно свихнуться. Загибая пальцы, перечисляла отсутствующие симптомы и притом кричала:

— А что же это тогда?! Что?!

Сонька сопела и на все отвечала: «Нет». На подходе было кровавое смертоубийство, но опытная медсестра его предотвратила. Оттерев главврача от Натальи, она закапала в последнюю прилично валерьянки. Маргарита остывала в кабинете, как раз поскребся Эйхе, с покаянием:

— Казните, моя вина.

— Что еще?!

— Она клюквы с сахаром налупилась.

Убить бы его тотчас, но было жалко, сама ведь откачивала. Шор процедила:

— Твое счастье, что признался. — И, вколов Соньке против аллергии, приказала идти вон.

Этот инцидент немного повысил настроение, и ночь оказалась стабильной.

Но тут пришло понимание: след у инфекции тяжелый, инвалидизирующий. Отбились от нее, но после нее, как после Мамая, оставались лишь развалины.

На ребят смотреть было больно. Кто-то ходил, но с палочкой, у кого-то отказывали руки, не могли удерживать даже ложку, карандаш. Кто-то оправился, но оставался таким слабым — ужас. Сил у них хватало хныкать в углу, держась за голову.

Люська вообще отказывалась спать — уложат ее, сядет и таращится стеклянными глазами в стену. Спрашивают: почему не спишь? Отвечает: «Боюсь». Обманом приходилось кормить снотворным, но это не дело.

Бьет и по мышцам, и по мозгу. Шор соображала: «Нужна полноценная реабилитация, не сидеть на лавочке — греть кости, нужен специализированный санаторий — физиотерапия, лечебная физкультура, усиленное питание… или так, или калеки на всю жизнь, а то и идиоты».

Она честно попыталась поднажать на главк, получила еще более грубый ответ:

— Нет мест. И не предвидится.

— У нас дети…

— У всех дети. Соображайте на месте, привлекайте общественность, организуйте…

Маргарита не выдержала, бросила трубку. Так, так… спокойно. «Все решаем поступательно. Сперва текущие проблемы, возможно, что-то подвернется…»

А тут вдруг ворвалась в приемный покой Анна Приходько, волоча Светку, красную, почесывающую пятую точку. Господи, здоровая же кобыла, а названая маманя все охаживает ее прутьями по седалищу, и конца-края этому наказанию не видно. Одной рукой удерживая дочь, другой тетка Анна трясла какой-то склянкой: