Лагерь, который убивает - Валерий Шарапов Страница 11

— Похоже на галлюцинации…

— Я пью всего-то неделю. И это правда.

— …или на покушение.

— Кому это надо?

— Это у вас надо спросить. Вы знаете?

— Не-а. — Мурочка совсем сникла, веки слипались, того и гляди уснет сидя. Николай Николаевич растолкал ее, погнал на застланный диван в своем кабинете, а сам же устроился на раскладушке в кабинете Введенской. На всякий случай у входа в отделение.

…Выспались отменным образом, без приключений и кошмаров. Но как-то получилось, что капитан все равно проворонил момент, когда Мурочка бесследно исчезла. Интересно, что ее драгоценная «Победа» долго тосковала там, где ее бросили. Сержант Остапчук предложил:

— Перетащить бы к нам поближе.

— Верно говоришь, — согласился Сорокин, позвонил Эйхе. Андрюха Пельмень, присланный для консультаций, пошарил там и сям, слазил под капот, и на вопрос:

— Жить будет? — по-шоферски сплюнул:

— Заправлять-то не пробовала? Весь бензин выжгла, дуреха.

Сорокин промолчал. Тихонова соврать не могла. И допустить, что она, опытнейший водитель, влезла за руль незаправленной машины, — это то же, что поверить в плоскую Землю. Налили топлива, Андрюха отогнал «Победу» к отделению, а вскоре появился молодой лейтенант, предъявил полномочие от М. А. Тихоновой и, получив ключи от машины, укатил в неизвестность.

Когда Сергей Акимов наведался во время обхода в «Летчик-испытатель», на калитке тихоновской дачи уже красовалась печать хозяйственного управления Военного министерства СССР.

А там и новые хозяева появились — сначала одни, потом другие. Правда, не сразу, а после ряда событий, весьма неприятных.

Глава 4

Этим летом главврач райбольницы Шор убедилась в том, что вышел ее срок, наверху решено отправить в преисподнюю и заранее приучить к адским мукам. Густо пошли грибы, потащились за ними любители тихой охоты. И приволокли с собой такое, чему цензурное название подобрать невозможно.

Помнится, началось с комедии. Остапчук приволок на освидетельствование «пострадавшего», фабричного технолога: тот помирал с редким драматическим талантом — одновременно рыгая, страдая, требуя то пивка, то экспертизы. Он утверждал, что тяжко пострадал от некачественного продукта, произведенного самогонщицей Лещевой. Та прыгала тут же, но стояла насмерть:

— Давно не гоню! Сам хлебнул невесть что невесть где.

Смех, но Маргарите Вильгельмовне было уже не до юмора:

— Под душ его, ледяной, далее в шерстяное одеяло — и под замок в каптерку. Иван Саныч, все дико не вовремя.

Остапчук понял, «пострадавшего» сдал фельдшерице и внушение Лещевой делал уже на улице. Он уже видел, что за носилки там, в приемном покое.

— Клещ небось? — заметил Саныч.

— Похоже, — согласилась медик.

— Тяжко хворают. Видал такое в тайге, но чтобы у нас?

Маргарита Вильгельмовна недоумевала еще больше: все здоровые, фронтовики, сходили по лисички, набрали рыжья полные лукошки, но нажарить не успели — прихватило так, что еле доползли до больнички и тут свалились.

Вялые, мятые, бессильные, они по-детски жаловались на то, что ломота адская, ноги не идут, руки не держат, головы раскалываются, в глазах острая резь и плотный туман. Температура — как в топке, во рту можно яйца запечь.

Маргарита Вильгельмовна осмотрела подмышки — так и есть, клещ, у двоих стопроцентные следы укусов. У третьего нет. Тогда врач потребовала: