После развода с драконом. Будешь моей в 45 - Анна Солейн Страница 58

— Опять эта др-р-рянь на нашем пороге! — прошипела Лина и метким ударом носка спихнула газету вниз.

— Д-янь! — радостно подхватил ее сын, Колин, сбегая по ступенькам. — Д-янь!

Подражая матери, он попытался пнуть газету, но у него ничего не вышло: не рассчитал траекторию и грохнулся на попу. Такое бывает с четырехлетками.

Я выразительно посмотрела на Лину:

— Ты же помнишь, что при нем уже нельзя ругаться? Он сейчас повторяет все, что слышит.

Лина в ответ возмущенно уставилась на меня.

— А как тут без этого-то? Сегодня твой день рождения! А эта хренова газета…

— Х-енова! — тут же подхватил Колин, вскочил и подбежал к ней. — Мам, а что такое х-енова?

Лина замялась, а потом подхватила его на руки и чмокнула в нос:

— Это взрослое слово. Подрастешь — узнаешь! А маленьким детям его нельзя говорить.

Она ласково улыбнулась, как улыбалась только сыну. За прошедшие пять лет тень страха почти исчезла с ее лица, плечи распрямились, огромные карие глаза-вишни засияли, но она все еще оставалась холодной, настороженной, особенно с чужими.

Особенно с мужчинами — их она, кажется, решила считать своими врагами всех скопом. За исключением сына, которого обожала. И мистера Гаррета, которого по-прежнему боялась и на которого не могла поднять даже взгляда.

Лина давно перестала быть пугливой ланью, обзавелась острым язычком и натренировалась метко бить магией — резерв у нее был приличный, так что получалось болезненно и даже травматично.

Сегодня она была одета в по-учительски строгое коричневое платье, которое, тем не менее, идеально подчеркивало все изгибы фигуры. Я заранее сочувствовала каждому, кто посмотрит в ее сторону косо, хотя охотников на такое в последние годы как-то поубавилось.

— Х-енова д-янь! — радостно выкрикнул Колин, обхватывая Лину за шею.

Я выразительно подняла брови:

— Вот видишь, как бывает. Ты же учительница. Педагог! Какой пример ты подаешь своему сыну? А какой пример ты подашь нашим девочкам?

“Нашими” девочками мы, не сговариваясь, стали называть учениц с самого первого дня, когда всерьез решили открыть школу.

— Называть вещи своими именами и не выходить замуж, не подумав? А лучше — вообще туда не выходить! — агрессивно прищурилась Лина. — А этот твой Гидеон… убила бы! Он ведь знал, что ты увидишь эту статью именно сегодня!

— Лина…

Уверена, Гидеон уже и не думает обо мне. Я вспомнила наш последний разговор.

“Не буду скрывать, наш развод был мне на руку. Оказывается, после него открывается… много перспектив. Правда, есть одна деталь — но ты, наверное, и так знаешь, о чем я говорю? Одна небольшая тонкость… Даже, я бы сказал, нюанс”.

Я так и не поняла, о чем он говорит, хотя прокручивала этот наш разговор в голове сотни раз.

Тогда мне всерьез было больно — а сейчас все давно прошло, та, старая жизнь, жизнь Элеоноры Ферли, стала казаться мне сном.

У меня была моя школа — и наши с Линой девочки. Была доля в лавке мистера Гаррета, который нашел рабочих, поставил производство моей аджики — острой, пряной, — на поток и неплохо на этом зарабатывал.

Была Лина и ее сын, Колин.

Было… у меня все было.

И я наконец-то дышала полной грудью.

— Ни слова о нем сегодня! — качнула Лина головой. — Ну-ка, дай мне эту газету. Вот так!

Она подхватила ее с брусчатки и сунула в висящую на плече сумку.